Muto boyz
Шрифт:
Говорят, что мошенники чувствуют друг друга издалека, и никакие километры не помешают им разглядеть в толпе мельтешащих персонажей себе подобного проходимца. Наверное, так и было в случае с этим долбаным Бенни. С самого начала Чикатило ожидал от него какой-нибудь подленькой акции, кидалова, удара сзади. Он хотел найти других партнёров — тех, которых бы не распознавала его выставленная в режим металлоискателя extra sensitive ass.
Только это оказалось не так-то просто. Торговцев билетами было почему-то немного, а те, кто то был, напрочь отказывались иметь дело с русскими. Кроме Бенни сотоварищей. Мы долго перекидывались с ними факсами, как афроамериканцы баскетбольным мячом, и в конце концов перечислили
Я смотрел на вещи проще. Моя задница не подавала никаких тревожных сигналов, и я не одобрял Чикатилиных нападок на Бенни Дераада. Я считал, что скользкость скользкостью, но не может же европеец так вот запросто взять и кинуть клиентов.
— Подумаешь, — возразил я, слизывая пенный капюшон с бутылочного горлышка. — Время ещё есть. Это же Европа. Они там никого не наё…ывают.
— Билеты должны были быть в Будапеште в понедельник. А их нет, — не соглашался Чикатило. — Мне не нравится эта амстердамская контора — я почему-то уверен, что она сплошь состоит из негритянских мошенников.
— Почему именно негритянских?
— Потому что белые ублюдки там не мошенничают. White zombies ходят там в таком же виде, как мы сейчас, смотрят в рот начальству и боятся нарушить инструкции. А эти негры сидят там круглыми сутками и в ус не дуют. Точнее, дуют, конечно, но не в ус. Укуриваются сканком или белой вдовой. А на таких, как мы, делают бабки.
— Ну, и чем же тебе тогда это не нравится? Чикатило приземлился на низкорослый парапет
и окинул сосредоточенным взглядом местную панораму, одновременно нашаривая в кармане пакетик с марихуаной. Всё-таки ассоциативные действия — великая вещь.
— Действительно, почему тогда мне это не нравится? Наверное, потому, что мы отчислили им свои деньги.
— Если они нас кинут, мы приедем в Амстердам (а мы в любом случае приедем в Амстердам!) своим ходом, найдём их и заставим отдавать с процентами. Проценты можно будет взыскать в конопляном эквиваленте.
Чикатило задумался — то ли о конопляном эквиваленте, то ли о чём-нибудь ещё.
— Блин, жалко, что я не нашёл этих австрияков хотя бы парой дней раньше. Так всегда бывает. Как только сделаешь какую-нибудь х…ню — тут же выясняется, что были и другие варианты. Но пока ты её не сделаешь, ничего такого не происходит. Никакие другие варианты на твоих горизонтах не маячат.
— Это фишка такая, — заявил я с видом умудрённого папика, разбирающегося в ситуации.
— Да уж, — согласился Чик. — Хорошо хоть, что я открыл этот идиотский счёт. А то вообще всё накрылось бы медным тазом.
Если бы не этот Чикатилин счёт, компании «Лауда-Тур» уже не существовало бы в природе. Она бы загнулась даже раньше того мизерного срока, который был предначертан ей высшими силами. Она опередила бы все фатальные графики, ввергнув в краску небесных вседержателей — да она бы лопнула с таким треском, что позавидовали бы все ковбойские шарики, тресты и цеппелины мира. И все мы (включая Стриженова, который исключительно и единолично был бы во всём этом виноват) сидели бы за крошащимися баррикадами и сдерживали разъярённый натиск кинутых клиентов. А именно — пассажиров тех самых пяти автобусов плюс одного средних размеров чартера для особо важных.
Потому что дядюшки Римусы всё никак не могли открыть в банке счёт «Лауды-Тур». Мой шкаф распухал от клиентских денег, я наседал на Стриженова каждый божий день — время шло, гостиничную бронь и билеты на гонки надо было выкупать. Однако бесноватый толстяк меня просто игнорировал, он говорил «не обсуждается» и начинал травить байки про машины, евреев и пидорасов. (Евреи и пидорасы были объектами его до смешного дикой ненависти, он мог впасть в
гневную истерику, увидев в газете фото Шендеровича или Бориса Моисеева — мы с Чикатилой любили слушать его антисемитско-гомофобные происки, в эти моменты он походил на гротескного буржуя работы Маяковского.)Так дошло-добежало до последнего дня, времени Ч. Дядьки каждый день давали обещания Стриженову, он переадресовывал их нам, а мы отсылали их по факсу нашей венгерской факсуальной визави — слава богу, её звали не угорским Шандором Татаи, а интернационально-запоминающейся Анной Бергер. Когда настало время Ч, Анна Бергер послала нам гневный факс, содержание которого переводилось с английского одной фразой: вы ох…ели, мы аннулируем бронь сегодня же к вечеру.
Допустить это означало сорвать вообще всё, весь тур. Забронировать четыреста гостиничных мест за неделю до гонок не смог бы даже старик Хоттабыч. Да что там — это не смог бы сделать даже какой-нибудь Кульков со всеми своими связями в правительственных топах. Потому что в мире существуют нереальные веши — людям типа Стриженова всегда бывает сложно это понять, из-за чего они редко чего-нибудь добиваются.
— А вот теперь, батенька, настал момент истины, — сказал Чикатило с видом решительного группенфюрера, вытаскивая эпистолярную отрыжку из факсового аппарата. — Теперь наш черёд действовать. Стриженов и меценаты доказали свою несостоятельность, и — алле! — под звуки фанфар на арену выплывает Клуб Красивых Мужчин.
С этими словами Чикатило снял телефонную трубку, включил спикерфон и набрал сотовый номер Стриженова.
— Илья Юльевич, ситуация критическая. Венгры не желают знаться и напрочь идут в отказ, если мы не перечисляем средства в течение нескольких часов.
— Аауух, — донеслось в ответ. — Куда лезешь, сука? — Даже помехи на линии не смогли заглушить скрип тормозов и последующий отчаявшийся рёв средней хилости движка на полторы тысячи кубиков. Движок, казалось, из последних сил пресмыкался и лебезил перед хозяином-эксплуататором: не надо, масса Илайжа, за что ты меня так.
— Так что там за херня? — переспросил хозяин, справившись с управлением и наконец освободив занятого себя для телефонного трёпа. — Венгры залупаются? Да и х… с ними. Я сейчас позвоню Никите, и он решит все вопросы. Я тут только что чуть не протаранил какого-то идиота на «мерине», представляете?! Не парьтесь, парни. Занимайтесь делом.
Если бы Стриженов верил не в дядек, а в какое-нибудь божество, эта вера вполне могла бы войти в религиозные анналы и увековечиться в священных книгах. Как образец преданности и фанатичности. Как эталон несгибаемости, доходящей до олигофрении. Дядька Никита компостировал нам мозги уже два месяца — с того самого момента, как мы получили лицензию и как бы легализовались для более конкретных действий. Странным было не это — такие Никиты всегда компостируют людям мозги, это их стиль жизни. Странной была эта самая уверенность в неизбежности осуществления обещанного и Никитином всемогуществе.
— Что и требовалось доказать, — вздохнул Чикатило, слушая прощальный взвизг тормозов и — дальше — щелчок и короткие гудки. — Теперь наша совесть чиста, мы уведомили начальство.
Он нажал на чёрный рычажок и набрал номер некоего мажора, который раньше учился с ним в школе, а теперь делал биг-тайм в каком-то среднестатистическом банке с глуповатым названием «Слава». Имя сие перекочевало к банку либо по наследству от здания ДК, которое он оккупировал в Эпоху Большого Манимэйкинга, либо от кого-нибудь из основателей: в Европе они называют фирмы своими фамилиями, а у нас почему-то именами. ОАО «Тигран», ЗАО «Вадим», КЦ «СТАСи K°», АОЗТ «Рудольф+»: отсутствие фантазии плюс мания величия — это гаденький коктейльчик. Это такое заштатное пойло, от которого блевать потянуло бы даже Веничку Ерофеева.