Мякин

— Ну что, Мяк, притворяемся? — прохрипел небритый, откинулся в кресле и закрыл глаза. — Не слышу ответа, — произнёс он. — Нет ответа.

— Есть ответ, — послышался голос Нуды. — Есть ответ, — повторил он, выбираясь из темноты. — Есть фанфарик. — И Нуда выставил на стол бутылку дешёвого вина.

— Фанфарик есть — тогда хозяйничай, — прохрипел небритый, подвигаясь к столу. — К фанфарику всегда ответ найдётся.

Мусьё подсуетился, достал кружку и стакан и, когда сиротство бутылки закончилось, произнёс:

— Фанфарик есть, закуски нет.

— Есть закуска! — с гордостью объявил Нуда, достал из-за пазухи бумажный кулёк и высыпал на стол конфеты.

— Сладкий стол! Сладкий стол! — обрадовался Мусьё, развернул обёртку и восторженно изрёк: — Шоколад. Это шоколад!

— Несправедливо, — пробурчал небритый.

Присутствующие в недоумении уставились на него, Нуда от удивления даже приоткрыл рот, а небритый уточнил:

— Несправедливо к дешёвой бутылке иметь шоколад.

— Да ну ты! Всё, что есть, — справедливо. Вот если бы не было, тогда… — Нуда хотел сказать нечто важное, но небритый перебил его:

— Тогда что, плохо бы было, лысый глаз?

Нуда молча пересчитал конфеты, вздохнул и смиренно произнёс:

— Каждому по три.

— Это справедливо? — спросил Мусьё и посмотрел в сторону небритого.

Тот откинулся в кресле, закрыл глаза и тихо, еле слышно, прохрипел:

— Поровну — это справедливо. А всё остальное — суета.

Компания молча осушила фанфарик и, смакуя шоколад, поедала каждый свою долю конфет. Небритый употребил одну конфету, остальные отложил в сторону, встал, оправил на себе полушубок, остался доволен и произнёс:

— Когда подарок нужен — так это и не подарок вовсе.

Мяк с любопытством взглянул на небритого и спросил:

— А что же это?

Небритый запахнул на себе полушубок, уселся в кресло и ответил:

— Это жертвенная помощь.

— Жертвенная помощь… — повторил Мяк, ещё не совсем понимая, что хотел сказать небритый. — Я вроде бы ничего не жертвовал, — произнёс он после небольшой паузы.

Небритый закрыл глаза и долго молчал. Фонарь освещал его хмурое лицо, и Мяк всегда, когда внимательно разглядывал физиономию небритого, удивлялся: зачем небритому нужна скрипка? Мяк ни разу не слышал, как он играет на инструменте.

Небритый открыл глаза, заметил, что Мяк ждёт ответа, шумно вздохнул и произнёс:

— Ты сам не знаешь, когда жертвуешь, а когда — нет. Многие думают, что жертвуют, а на самом деле врут сами себе. Ты думаешь, что жертвуешь, а на самом деле…

Небритый не закончил фразу и через несколько секунд добавил:

— Кто знает, что бывает на самом деле?

Он снова закрыл глаза и через минуту тихо засопел. Мусьё и Нуда расположились на матрасе, прижались друг к другу, и Нуда, уже засыпая, пробормотал:

— Мяк, ложись на своё место, а мы здесь.

Мяк сел на матрас, лёг на спину и с удовольствием вытянул ноги. За день на холоде они устали и гудели. Мяк положил руки под голову и долго рассматривал подвальный потолок — ржавые балки и бетонные плиты.

«Это всё когда-нибудь рухнет», — подумал он и заснул.

Спал он долго и крепко, и только под утро почувствовал, что кто-то прошуршал у его лица. Мяк открыл глаза. Нуды и Мусьё на месте уже не было. Он повернул голову и щекой уткнулся во что-то шершавое. Потрогал рукой — две конфеты лежали на матрасе.

«Две конфеты небритого», — подумал Мяк и встал. Кресло небритого пустовало.

Мяк забрал конфеты, мысленно поблагодарил небритого, выключил фонарь и, как обычно, на ощупь выбрался наружу. Крепкий мороз охладил его.

«Жалко, нет снега, — подумал Мяк. — Холод пришёл, а красоты нет».

Старый, замёрзший снег и лёд на асфальте не радовали глаз, и только чистое небо, слегка подсвеченное уже готовым рассветом, предвещало светлый, солнечный день. Мяк сжевал одну конфету и не спеша направился на свой объект. Мусорка ждала его свежего, хозяйского взгляда. За ночь здесь практически ничего не изменилось, новый мусор не появился, и только старая тощая собака испуганно посмотрела на него и отошла на безопасное расстояние. Она внимательно изучала Мяка, словно пыталась спросить: «Что ты здесь делаешь? Это моё место».

Мяк стоял не шевелясь, стараясь не спугнуть собаку. Осторожно достал вторую конфету, развернул обёртку и протянул шоколад собаке. Собака перевела взгляд на конфету, потянула ноздрями воздух и преступила передними лапами.

— На, бери, — тихонько, как можно дружелюбнее произнёс Мяк.

Собака не сдвинулась с места. Мяк положил конфету на картонку и отошёл в сторонку.

— Бери, ешь, — предложил Мяк, указывая рукой в сторону конфеты.

Собака взглянула на конфету, повернулась мордой к Мяку и всё же осталась на месте.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл совсем? — спросил Мяк.

Собака попыталась сесть. Она потопталась на месте, поджала хвост и на несколько секунд присела, но, видимо, от холода поднялась и вновь застыла на месте.

— Да, ты здесь хозяйка, а я… — прошептал Мяк и подошёл к шоколадке, взял её в руку и подумал: «Да ты тоже здесь не хозяйка — кажется, из пришельцев».

— Ну что же, будем считать, что пришельцев здесь двое, — сказал Мяк и вернул шоколадку на картонку. — Ешь, пришелец, — прошептал он и скрылся за железными контейнерами.

Несколько минут Мяк бродил среди замёрзшего мусора, но, ничего симпатичного не обнаружив, вернулся к собаке. Конфеты на месте не было, а собака по-прежнему стояла и смотрела на него.

— Полакомилась? — спросил Мяк.

Собака слабенько вильнула хвостом и облизнулась.

— Бездомная ты, — сказал Мяк. — А конфеты больше нет. Извини, съел сам по дороге.

Собака, склонив голову набок, внимательно слушала его.

— Нам бы надо что-нибудь перекусить, — сказал Мяк, сделал шаг в сторону собаки, а она на полметра отступила назад и остановилась.

— Боишься, — произнёс Мяк. — Били, наверное.

Он отступил назад, сказал собаке: «Жди, скоро вернусь» и двинулся к Воне. Там, как он предположил, ему удастся достать хоть что-нибудь поесть.

«А заодно проведаю Профессора», — подумал Мяк и ускорил шаг.

Он долго стучал в Вонину дверь. Ждал и снова аккуратно выдавал серию из трёх ударов, но отклика никакого не получил.

«Нет никого», — подумал Мяк и решил податься на рынок к Мусьё.

Он более получаса добирался до места. Вначале шагалось легко, холодный воздух проникал в рукава, под воротник куртки, и хотелось двигаться энергичнее, разогревая тело на морозе. Затем он стал уставать — голодная диета не способствовала большим физическим нагрузкам, движение уже больше не согревало, и Мяк сбавил ход и почти машинально переставлял ноги.