Мясник

Он легко подхватил бесчувственную Веронику на руки и понес ее к зданию. Здесь, у входа в дом, Чума очнулась и первое, что сделала, — зубами вцепилась ему в руку. Он непроизвольно вскрикнул и чуть не разжал свои руки. Но в следующую минуту одними пальцами обхватил шею Вероники и приподнял ее как пушинку. Она пыталась бить его руками, здоровой ногой, но не доставала — держа ее на вытянутой руке, он забавлялся, наблюдая, как девчонка пытается достать его, тщетно стараясь дотянуться до его тела.

— Отлично, отлично, — насмешливо к приговаривал он при этом. — Просто мо- 5 лодец. Какие классные экземпляры я при- ^ обрел, любо-дорого посмотреть. И каждая ^ хороша по-своему. Очень, очень приятно.

— Сука! — хрипела Чума. — Тварь паскудная, сволочь, я все равно убью тебя, все равно, гад, я тебе кишки вырву!

Он хохотал, как ребенок.

— Здорово, просто здорово! — восторгался он. — Как там в кино про Буратино Карабас-Барабас говорил? «Это просто праздник какой-то!»

И, довольный, он подхватил свою добычу крепче и понес в дом.

Когда с Вероникой на руках он вошел в комнату пыток, Татьяна уже очнулась. Она со страхом смотрела, как он вносит Чуму, как приковывает ее самыми настоящими цепями к столбу, как чуть ли не подпрыгивает от охватившего его возбуждения.

Закончив приковывать Веронику, Хлынов отошел, встал между обеими девочками и весело посмотрел на дело рук своих.

— Ну те-с, девочки, — потер он возбужденно ладони. — Начнем, благословясь?

Он подошел к Тане, нагнулся и чуть сдвинул кресло, на котором она сидела. Оно оказалось на колесиках, и он покатил его к столбу, у которого метала молнии Вероника.

— Сволочь, — твердила Вероника как заведенная. — Сволочь, сволочь, сволочь!!!

У Тани от испуга язык отнялся. Она молчала, стараясь не разозлить Хлынова.

Хлынов подкатил кресло вплотную к столбу.

— Конечно, сволочь, — приговаривал он при этом. — Конечно, сволочь, кто же еще?

— Я тебе глаза все выцарапаю, — обещала ему Чума, вне себя от ярости.

— Да? — оценивающе смотрел на нее Хлынов. — Ну что ж… Пора прекращать всю эту мутотень и начинать настоящее дело.

Он посмотрел на Таню и подмигнул ей:

— Верно, девушка?

Улыбаясь постыдной подобострастной улыбкой, Таня кивнула ему, не в силах отвести от него взгляда — так кролики смотрят в пасть удаву.

— Вот и хорошо, — похвалил ее Хлынов. — Молодец, девочка. Ты мне нравишься.

Он взял со стола длинный нож, больше похожий на огромное шило, и подал его Тане, предварительно развязав ей одну руку.

— Держи, — поощрительно улыбался он девочке. — Возьми этот нож и засади его этой дурехе в живот.

— А-а-а… — в горле Татьяны стоял комок, и ей никак не удавалось его проглотить.

— Ну? — настаивал Хлынов. — Что же ты?

Таня покачала головой.

— Я… не могу, — выдавила она с трудом.

— Не можешь?! — удивился Хлынов. — Но это же так просто!

Он приставил нож к животу Вероники и слегка надавил. Два крика слились воедино: Вероники — от боли, унижения и ненависти и Татьяны — от страха и отчаяния.

— Видишь? — ноздри Хлынова трепетали. — Видишь, как это просто?

— Не надо, — заплакала Таня, — умоляю вас, не надо, пожалуйста, прошу вас!

— Заткнись! — закричала на нее Чума. — Ты что, не видишь — он только и ждет, чтоб мы плакали?! Заткнись, Танюха, не плачь, это же сволочь, понимаешь, сволочь, как тот, о котором я тебе рассказывала, помнишь? Что хочешь, что хочешь делай, только не плачь, не умоляй, не унижайся, а то еще хуже будет, эта сука только и ждет, чтоб мы плакали! Не дождешься, блядина! Понял меня?! Не дождешься?!

Некоторое время Хлынов молчал, с восхищением глядя на Веронику.

— Ишь, раскраснелась, — почти нежно проговорил он. — Волнуется-то как, а? Нет, хорошая моя, ножичек нам здесь не понадобится. Ты, чего доброго, сама нырнешь под него, когда смерти захочешь, а что, с тебя станется, отчаянная ты головушка, ох и отчаянная. Нет, ножичек мы уберем. От греха, так сказать.

Он протянул Тане плоскогубцы.

— Держи. И запомни одно: все, что я тебе приказываю, ты должна исполнять незамедлительно и точно. Что отказываешься делать с ней — делаю с тобой. Поняла?

— Пожалуйста, прошу вас, — ее словно заклинило, словно она забыла все слова в русском языке.

— Держи, тварь! — рявкнул он, и Таня испуганно схватила инструмент.

И он продолжил:

— Ну вот. Молодец. А теперь — помнишь свой сосочек? А? Помнишь?

Таня молчала.

— Ну?!

— Помню, — торопливо проговорила девочка.

— Ну вот, — кивнул он. — А теперь сделай своей подруге то же самое.

И он сжал ее руку в своей и поднес инструмент к телу Вероники.

— Ну, что же ты? — подбадривал он ее. — Смелей, ну?

— Не могу, — шептала Таня. — Не могу, лучше убейте.

— Э-э, — поморщился он. — «Убейте»… слишком быстро. Я же говорил: чтобы умереть, тебе придется здорово постараться. Давай, девочка. Начинай.

Голос его становился все ниже, возбуждение еще не достигло своего предела, но и то, которое его охватило сейчас, оказывало на Таню ошеломляющее действие. Она зажмурилась и поднесла инструмент к телу Чумы. Замешкалась.

— Давай, Танька, — слышала она голос Чумы. — Ты должна, давай, я вытерплю, я все вытерплю, сделай это. Так нужно. Давай.

Голос подруги привел Татьяну в чувство. Она с изумлением посмотрела на нее, словно только что увидела, и вдруг истошно, яростно заорала:

— Оставь меня, слышишь? Оставь меня в покое немедленно! Отпусти меня сейчас же, или я с тобой такое сделаю, что ты, сука, ты, мразь, подонок, фашист, ты всю жизнь на лекарства работать будешь! Понял меня?! Отпусти нас сейчас же, скотина, или тебе будет плохо!!!

Тирада эта была настолько неожиданна, что Хлынов искренне, от души расхохотался. Таня прямо и гневно смотрела на него, а когда перевела взгляд на Чуму, то увидела, что и та как будто тоже улыбается. Или ей это показалось?