На 101 острове

Простой рабочий, литейный мастер Хайлов отлил Фальконетово чудо, мировой шедевр — «Медного всадника».

Крестьянином-лодочником был Слепушкин, удивительный человек — поэт, автор многочисленных стихотворений, поэм и басен, а в то же время — кирпичный заводчик, из великолепного «железного обжига» кирпича которого сооружены многие создания Росси — и театр имени Пушкина и Главный штаб.

Красой и дивом назвал Петербург Пушкин. Эту красу создал десяток гениальных творцов, но воплотили в жизнь сотни и тысячи бесконечно талантливых и безмерно порой несчастных крепостных землекопов, плотников, каменотесов, столяров… Их руками создан весь блеск и вся роскошь Северной Пальмиры. Будем же вечно признательны им.

Золотой век петербургской архитектуры прошел, когда в конце прошлого столетия хозяином города стал купец, торгаш, капиталист.

Ему дела не было до подлинной красоты; его заботило одно — барыш, прибыль. Не до архитектурных ансамблей стало и отступавшему перед капиталом дворянству. Именно в это время кое-что, сотворенное мастерами прошлого, было искажено, разрушено, попорчено.

Вот не на месте разбитый сквер уничтожил грандиозную площадь; вот на набережной, между прекрасными флигелями — крыльями Адмиралтейства — вырос безобразный ряд аляповатых, разнокалиберных домов… Какое уж тут единство! Тут о нем и не думали, не думали настолько, что именно в эти дни произошел на исковерканной площади забавный и досадный анекдот.

Суровый Кваренги, завершая ансамбль с запада, поставил перед фасадом своего манежа две отличные конные группы работы скульптора Трискорни. А некоторое время спустя они исчезли. Говорят, будто самодур-командир конногвардейского полка, ни с кем не советуясь, темной ночью умыкнул лошадей и укрощающих их братьев Диоскуров, увез к своей казарме и водрузил их там над воротами. Не знаем, так ли это было, но чуть ли не столетие превосходные фигуры стояли там, никому не видные, в глухом боковом переулке. А теперь они снова вернулись на свои законные места. Их возвратили сюда мы. Мы бережем замыслы зодчих прошлого, и это потому, что наши архитекторы следуют их примеру; они работают над проектами ансамблей еще более грандиозных, достойных и нашего города и нашей эпохи.

Со времени Октября в Ленинграде сделано уже очень много; особенно, если принять в расчет, что Петербург просуществовал 214 лет, а Ленинграду вместе со всем Советским Союзом исполняется только сорок.

Зодчие Северной Пальмиры строили и украшали только самый центр города. Трехсотметровый Зимний дворец, который сейчас отдан величайшему музею искусств — Ленинградскому Эрмитажу, — был частным домом одной-единственной семьи. Великолепной Биржей, созданной Тома де Томоном, пользовались несколько сотен спекулянтов. В Исаакиевский собор, способный вместить 12 тысяч человек, в праздничные дни пускали по билетам и только избранных. Наши же архитекторы строят дворцы для миллионов людей и в самых отдаленных районах города, строят так, чтобы само слово «окраина» было забыто.

Сядем в трамвайный вагон в тех самых местах, где лет сорок назад была эта «окраина», кончался город. Это на Московском проспекте. Остановка, с которой начинается наш путь, недаром до сих пор называется Заставской. Здесь проходила южная граница Петербурга; за ней ничего не было, тянулись пригородные огороды, мусорные свалки, железнодорожные карьеры, глухие пустыри. А теперь? Куда мы едем? К окраине или к центру?

Впереди на километры уходит вдаль все та же чудесная асфальтовая мостовая, рисуется в смутной дымке бесконечный ансамбль многоэтажных домов, образующих широкую благоустроенную улицу с нарядными фасадами, со сверкающими витринами магазинов и яркими фонарями над ровной лентой тротуаров.

Надо проехать два километра, то есть две трети Невского проспекта, чтобы добраться до зеленых аллей парка Победы, выращенного тут уже после Великой Отечественной войны. Парк тенист и обширен; любимец Петра Первого — Летний сад — затерялся бы в его просторах, среди дорожек со статуями, цветистых розариумов и живописных прудов. А дальше за ним? А за ним еще целых три километра не прерываясь бежит та же величественная перспектива. Звенят трамваи; их обгоняют автобусы, работают поливальные машины, у остановки дежурят такси.

И вот — конец города, бывшая Чесменская богадельня у бывшей Средней Рогатки; в сотне метров отсюда расходятся два шоссе: одно — на Москву, другое — на Киев. Вы выходите, и прямо перед вами одно из самых громадных и величественных зданий города, построенное здесь — еще перед войной. Его гранитно-серая восьмиэтажная махина поражает воображение. Надо поставить рядом, нагромоздить друг на друга несколько Зимних дворцов, чтобы сравняться с ней… И это далекая окраина? Так какая же разница между ней и центром? Да ровно никакой. А ведь по ту сторону городского массива Ленинграда уходит к северу такой же прямой, застроенный такими же прекрасными домами проспект Энгельса (бывшее Выборгское шоссе).

Помимо сотен новых жилых кварталов, помимо множества огромных заводов, оснащенных современной техникой, помимо тянущихся на далекое расстояние путей городского транспорта, два удивительных сооружения поражают нас в Ленинграде — Кировский стадион и Ленинградское метро.

На Крестовском острове, у самого моря, высится зеленый холм, целая гора, похожая с самолета на вулкан с широко разверстым кратером; это и есть Стадион имени С. М. Кирова.

Дело не в том, что кратерообразный огромный цирк вмещает в себя и сейчас уже около 80 тысяч человек, — на 30 тысяч больше, чем прославленный Колизей древнего Рима, а в дальнейшем будет принимать до 100 тысяч зрителей. Дело не в том, что с моря он больше походит на естественную возвышенность, чем на человеческую постройку; даже не то замечательно, что в будущем по его верхнему краю протянется красивая галерея, а над входом вознесется 65-метровая башня; дело в том, как он построен, этот стадион-великан. Его не насыпали на островном берегу лопатами землекопов, не привезли сюда на тысячах грузовых машин или баржей… Всю эту массу грунта высосали со дна залива могучие землесосные механизмы Они же и намыли грандиозный холм. Вот этот-то неслыханный способ строительства и сделал Кировский стадион образцом нового зодчества, такого зодчества, где разум заменяет физическую силу, а машина — человеческие мускулы.

А теперь — Ленинградское метро. Оно пока еще меньше Московского. И все же это восемь подземных дворцов из мрамора и гранита, украшенных бронзой и сталью, с залитыми светом переходами, с подвижными лестницами, опускающими вас на десятки метров в глубь земли и снова выносящими на поверхность. Это одиннадцать километров двойных подземных туннелей, по которым уже мчатся поезда. Такое не могло даже присниться ни одному из строителей Петербурга.

На знаменитый Исаакиевский собор можно посмотреть со стороны, окинув его одним взглядом от фундамента до купола. Ну что ж, приходится сознаться, — могучую громаду соорудили наши деды. Но метро нельзя вынуть из-под земли и, поставив его перед собой, разглядеть со всех сторон. Когда вы едете по нему, вы видите каждый миг только одну маленькую частицу, — всего сооружения никак не обоймешь взором.

Так давайте посмотрим не на него, а на те цифры, которые о нем рассказывают. Цифры эти могут поразить кого угодно. И начинает счет сама здешняя природа, сама ленинградская земля.

Одна — две минуты нужны, чтобы опуститься из наземного вестибюля на станционную платформу глубокого залегания. За это время вы прошли только несколько десятков метров, но удалились от сегодняшнего дня на 500 000 000 лет!

Когда строился метрополитен, машины, механизмы и другое оборудование везли сюда со всех концов советской страны. Триста заводов выполняли заказы. Понадобилось сто пятьдесят тысяч железнодорожных вагонов, чтобы доставить груз на место; если бы их сцепить в один поезд, то, когда паровоз загудел бы у ленинградских семафоров, последний вагон катился бы еще где-нибудь у Красноярска в Сибири.

Чтобы построить любое здание, предварительно чертят его план и разрез на бумаге. Даже дошкольник поймет, — чем сложнее постройка, тем больше чертежей; одно дело — деревянная дачка, другое — высотный дом; тут приходится делать планы для каждого этажа, для всех лестниц, дворов, чердаков, подвалов… Так к'aк вы думаете, сколько чертежей потребовалось для нашего метро? Их было сделано примерно 28 тысяч. Сами строители подземки посмеиваясь говорят: «Разложи эти тысячи и тысячи листов бумаги и голубоватой кальки по рельсам готовых туннелей, так они закроют всю трассу, от станции Автово, на крайнем юге, до площади Восстания в центре города». Представьте себе на миг эту бесконечную бумажную ленту; и ведь это не просто бумага: каждый дециметр покрыт рисунками, цифрами; над всем этим думали, трудились люди; любое обозначенное на чертеже число — звено бесконечной цепи сложнейших задач. Люди терпеливо решали их, чтобы можно было спокойно сесть на мягкий диван и мчаться, куда хочешь.