На горах. Книга Вторая

— А когда услышишь, что восклицают в то время божьи люди, какие слова говорят и поют они — соблазнишься, непременно соблазнишься, — продолжала Варенька.

— Что ж такое они восклицают? — пытливым взором глядя на Вареньку, спросила Дуня.

— Они поют, — сказала Варенька. — Поют «песнь нову», и, кроме их, никто не может научиться ее петь, — прибавила она после короткого молчанья. — Певцы те искуплены, они первенцы богу и агнцу… В устах их нет лукавства… Непорочны они пред божьим престолом… На них печать божия [21] .

21

Апокалипсис, гл. 7.

— То же читала я в книге госпожи Гион, — сказала Дуня. — Я бы, кажется, услыхавши такую песню, слушала ее не наслушалась.

— А все-таки она бы соблазнила тебя, — ответила Варенька, устремляя пристальный взор на Дуню. — Не забывай, милый друг, что ты еще пока язычница и что враг имеет над тобой полную власть. Он-то и вложит в твою душу нечистый помысл, он-то и скажет тебе, что «новая песня» — безумие… Но помни всегда, всегда помни, моя милая, желанная, что «безумное божие премудрей человеческой мудрости». Что, если услышишь ты в собранье божьих людей не тот напев, к которому привыкла в своих часовнях? Услышишь, что новые песни поются на голос мирских песен — хороводных, например, или таких, что пьяные мужики поют на гуляньях, либо крестьянские девки на посиделках, иной раз плясовую даже услышишь?

— Зачем же так петь? — в сильном смущенье спросила Дуня. — Разве нельзя петь как следует?

— Можно бы, — ответила Варенька. — Очень бы можно, ежели бы новую песню пели, как у вас, бездушные кимвалы бряцающие. Но ведь на раденьях людей божьих не сами они поют, не своей волей, не своим хотеньем; дух, живущий в них, и слова песен, и напев им внушает… Опять-таки прежнее тебе скажу, не знаю уж в который раз, помни слова писания: «Безумное божие премудрей человеческой мудрости»… Да, во всем, во всем у людей божьих для языческого греховного мира тайна великая. Люди божьи ежечасно славят творца, что дал им познать его тайны, — прибавила Варенька. — Утаил он тайны от премудрых и разумных, открыл младенцам своим неразумным!

— Какие ж это песни? Ты знаешь какую-нибудь? — спросила Дуня.

— Знаю, но далёко не все, — ответила Варенька. — Песен много — на каждом почти собранье новая бывает, и не одна, а сколько дух святой захочет, столько и дает их. Ведь это не то, что у язычников по тысяче лет одно и то же поется. Прислушались, и в старых песнях смысла не понимают. А и те песни святы, потому что в свое время и они внушены были духом же святым. У божьих людей новые песни поются по наитию духа, и никто не может навыкнуть петь эти песни, как сказано в писании… Но есть и старые песни, такие, что давно певались пророками и теперь по церквам и по вашим скитским часовням поются. Их тоже поют на собраньях люди, познавшие «тайну сокровенную».

— Если можно, богом тебя прошу, Варенька, спой какую-нибудь новую песню, — просила Дуня, крепко сжимая Вареньку в объятьях.

Немножко призадумалась Варенька, сказала, наконец:

— Изволь, так и быть, спою одну, но смотри, наблюдай за собой — не посеял бы враг соблазна в твоем сердце.

— Нет, Варенька, нет. Не мне, самому богу поверь, что не соблазнюсь. Пой, Варенька, пой, — со страстным увлеченьем говорила Дуня. А сама так и млеет, так и дрожит всем телом.

Помолчала Варенька, потом ясным чистым голосом запела:

Бога человекам невозможно видети, На него ж не смеют чины ангельские взирати.

— Да это и у нас поется, — сказала Дуня. — Напев только не тот. У нас этот тропарь поют на глас шестый.

Не слыхала Варенька слов Дуни. Громче и громче раздавалась ее песня в теплице под сенью длнннолистных пальм.

Тобою, пречиста, дева благодатна, К нам господь явился в плоти человека. Люди не познали, что бог с ними ходит. Над ним надругались — вины не сыскали, Все не знали в злобе, что тебе сказати, Рученьки пречисты велели связати, На тебя плевали, венец накладали. Отвели к Пилату, чтоб велел распяти, А ты милосердый, терпеливый агнец, Грех со всех снимаешь, к отцу воздыхаешь: «Отпусти им, отче, — творят, что не ведят», Благообразный Иосиф упросил Пилата С древа тело сняти, пеленой обвити, На тебя глядевши, стал он слезы лити, И во гробе нове положил, покрывши, Зарыл тело в землю, камень положивши.

— Это псальма, — сказала Дуня. — Не эту самую, а другие такие же у нас по скитам поют, не в часовне только, а в келарне, либо в келье у какой-нибудь матери, где девицы на поседки сбираются.

Не отвечала Варенька. Она уж пришла в восторг и, не слушая Дуни, продолжала:

Ныне наш спаситель просит отпущенья; Плачем и рыдаем, на страды взираем — Сокати святый дух царствовать на землю!.. Повелел спаситель — вам врагам прощати, Пойдем же мы в царствие тесною дорогой, Царие и князи, богаты и нищи, Всех ты, наш родитель, зовешь к своей пище, Придет пора-время — все к тебе слетимся, На тебя, наш пастырь, тогда наглядимся, От пакостна тела борют здесь нас страсти, Ты, господь всесильный, дай нам не отпасти, Дай ты, царь небесный, веру и надежду, Одень наши души в небесны одежды, В путь узкий, прискорбный идем — помогай нам! Злые духи тати ищут нас предати, Идут в путь просторный — над нами хохочут, Пышность, лесть и гордость удалить не хочут, Злого князя мира мы не устрашимся, Всегда друг ко другу, как птицы, слетимся… Что же нам здесь, други, на земле делити? У нас един пастырь, а мы его овцы. Силен всем нам дати, силен и отняти, Мы его не видим, а глас его слышим: "Заповедь блюдите, в любви все ходите, Во Христово имя везде собирайтесь. Хоть вас и погонят — вы не отпирайтесь", У пламя вы, други, стойте, не озябьте, Надо утешати батюшку родного, Агнца дорогого, сына всеблагого, Авось наш спаситель до нас умилится, В наших сокрушенных сердцах изволит явиться, С нами вместе будет, покажет все лести, Наших сил не станет тайну всю познати, Надо крепким быти и всегда молиться, Тогда и злодей всяк от нас удалится. [22]

22

Эта хлыстовская песня тоже принадлежит одному из участников общества Татариновой.

Пропев «новую песнь», Варенька склонилась на диванчик и долго оставалась в забытьи. Слезы орошали бледные ее ланиты. Молчала Дуня, перебирая складки передника, и она погрузилась в какое-то особенное состояние духа, не то забытье, не то дремоту… Когда, наконец, Варенька пришла в себя, она спросила у нее:

— А в собраниях ваших крестятся ли?

— Как же можно без креста? — чуть слышно, слабым голосом проговорила Варенька. — Но ты и тут, пожалуй, соблазнишься, увидавши, как божьи люди крестятся. — прибавила она.

— Неужели щепотью? — тревожно спросила Дуня.

— Нет. Крестятся больше двумя перстами, но не одной рукой, а обеими, — отвечала Варенька.

— Как обеими руками? Да разве это можно? — вскликнула Дуня.

— А что такое значит крестное знаменье на молитве? Что такое значит самая молитва? — спросила Варенька.

— Кто ж не знает этого? — слегка улыбнувшись, молвила Дуня. — Молиться — значит молитвы читать, у бога милости просить.

— Молитва — возношение души к богу, — прервала ее Варенька. — Молитва — полет души от грешной земли к праведному небу, от юдоли плача к неприступному престолу господню. Так али нет?

— Конечно, — тихо ответила Дуня.

— А крестное знаменье что значит в этом полете? — спросила Варенька.

— Не знаю, как тебе сказать…— в недоуменье ответила Дуня. — А как по-твоему?

— В полете к небу, паренье к огнезрачному престолу творца крестное знаменье крылья означает, — сказала Варенька.

— Да, и я, не помню, где-то об этом читала, — сказала Дуня. — Не в тех книгах, что Марья Ивановна советовала читать, а в отеческих… В «Цветнике» в каком-то или в «Торжественнике» — не припомню. Еще бывши в скиту, читала об этом.

— Ну хорошо, — молвила Варенька. — А где ж ты видала, чтобы птица летала одним крылом? Понимаешь теперь, почему божьи люди крестятся обеими руками?

Призадумалась Дуня. После короткого молчанья спросила она:

— Когда ж я увижу все это?

— Скоро, — молвила Варенька. — Твердо ли только решилась вступить на путь праведных?

— Целый год об этом только и думаю, — с увлеченьем ответила Дуня. — Сердцем жажду, душой алчу, умом горю, внутреннее чувство устремляет меня к исканию истины, — говорила она языком знакомых ей мистических книг.