На острие иглы
Шрифт:
– Приятно узнать, что наш язык имеет хождение и в Европах, – произнес князь.
– Ваша страна сегодня необычайно популярна. И в этом заслуга вашего Государя…
Состоялся обмен любезностями. Затем князь поведал историю последнего московского пожара и даже дал мне ознакомиться с письменной грамотой к нему самого государя Петра Алексеевича.
«Здесь иных ведомостей нет, только июня в 19-й день {1701 года) был пожар в Кремле; загорелось на Спасском подворье, от чего весь Кремль так выгорел, что не осталось не токмо что инова, но и мостов по улицам, кроме Житнева двора и Кокошкиных хором,
– Это же в который раз пожары на Москве! – пожаловался боярин. – Ну да ничего! Наш мудрый государь повелел описать всю местность вокруг Кремля, поломать остатки деревянных строений и приступить к возведению Оружейного дома, именуемого Цейхгауз-арсенал. А строить его будет ваш господин Христофор Христофорович Кундорат.
Естественно, что я тут же осведомился, какова будет нам оплата. На что князь Одоевский ответил сразу, как о деле решенном: «Сто пятьдесят рублей годового жалованья!»
В общем, все остались довольны. Зонненберг – тем, что доставил удовольствие боярину. Князь Одоевский – тем, что выполнил указания Петра, а заодно развеял немного скуку. А я – тем, что проникаю в среду знати и что князь обещал показать меня своей престарелой тетушке, которая обожает лекарей и необычайно щедра.
– Вы быстро закрепляетесь в этом городе, – сказал Зоннеберг, когда мы шли по направлению к гостиному двору. – Глядишь, и осядете здесь.
– Вряд ли…
– Вас тянет домой?
Я пожал плечами… Нет, меня, старого бродягу, вовсе не тянуло домой. Мне хотелось снова двигаться вперед. Я не раз пытался понять, что, же я хочу найти, путешествуя по земле… Меня с детства гнало вперед Ощущение чего-то важного, нужного не только мне, но и всем людям, что я должен отыскать. Годы шли за годами. И моя неясная мечта не только не оставляла меня, но становилась все сильнее. В моем возрасте непозволительно то, что позволительно молодым романтикам. Но я ничего не мог поделать с собой Я знал, что родился на свет не просто так. И знал, что мой час когда-нибудь настанет…
И мне почему-то стало казаться, что час этот настанет именно здесь!
К середине дня небо затянулось тучами, подул порывистый ветер. Что-то тревожное чувствовалось в парящих огромными стаями птицах, в косых полосках редкого дождя, но мой заряд утреннего хорошего настроения и благостного расположения духа сохранился.
Ближе к полудню людей на улицах резко поубавилось. Улицы будто вымирали. Объяснялось это просто – в это время лавки закрываются, все люди разбредаются по домам, где спокойно обедают, а потом падают в приличествующую нормальному православному послеобеденную спячку.
Пешком возвращаясь домой, я немножко заблудился. И пришлось поплутать по городу. Зарядившись от него какой-то шальной, безалаберной энергией, покрутившись мимо проплешин недавнего пожара, мимо заборов, огораживающих владения, я наконец добрался до места более-менее чистого, опрятного и наконец увидел несколько аккуратненьких каменных домов, которые суеверно обходили местные жители,
некоторые осеняли себя крестным знамением. Здесь жили мои соседи – как мне говорил старый хозяин, среди них несколько немцев-мастеровых и купцов, два армянина и грек. А к иноземцам у простолюдинов отношение настороженное.Мой каменный, с толстенными стенами, отлично задерживающими тепло зимой и холод летом, был невелик, с чересчур большими для московских домов окнами, и состоял всего из трех комнат. Две из них были каморками, где едва повернешься. Третья же, в которой я и жил, была достаточно просторной и была заставлена немногочисленной мебелью западного образца – длинным столом с узкими и очень неудобными деревянными стульями, большим, достаточно грубо сколоченным бюро. В углу стояла широкая кровать с периной. На полках была расставлена немногочисленная утварь – глиняные горшки, тарелки, несколько блюд. В самом доме кухни не было – в Москве, которая боится пожаров, принято готовить во дворах. Но я пока ничего готовить не собирался. Со временем, если задержусь здесь надолго, найму прислугу.
На меня напала какая-то истома. Делать ничего не хотелось. А хотелось, подобно местным жителям, завалиться на кровать и заснуть. Но пересилил себя. И сел писать первый отчет герру Кундорату, где описывал мои впечатления от города и его жителей, а главное, о том, что узнал во время посещения боярских хором князя Одоевского. Стрелки часов подбирались к шести, письмо получилось длинным, но мне всегда доставляло удовольствие оставаться наедине с пером и бумагой.
Приближалось время очередного визита к пациентам, когда в дверь постучали.
Вошел болезненно полный, с пепельно-серыми волосами юноша. На ломаном немецком языке он произнес:
– Господин, меня направил господин Бауэр
– Со мной можно говорить по-русски, – поморщился я.
– Еле нашел ваш дом, господин Эрлих, – склонил голову юноша. – Господин Бауэр не знает вашего адреса, пришлось идти к господину Зонненбергу и узнавать, где вы проживаете.
– Не зря постарался.
– Господин Бауэр просил передать, что ждет вас сегодня немного позже, часов в восемь. Господин Бауэр будет очень благодарен вам, господин Эрлих, если вы соизволите прийти в назначенный час
– Что ты заладил – господин да господин?
– Господин Бауэр требует называть всех его знакомых господами.
– Ладно, спасибо, – я протянул юноше мелкую монету. – Это тебе за труды. И промочить язык, который не устает называть всех господами.
В восемь так в восемь. Значит, у меня будет возможность дописать начатое письмо.
Перо, ведомое умелыми пальцами, порхало по бумаге, и будто по волшебству из бездонной черноты чернил на свет являлись каллиграфически выведенные строки…
– Исполнено, – с удовольствием произнес я, беря подсыхающий лист с последней прощальной строчкой и с удовлетворением разглядывая его. Те мысли, что жгли меня, те ощущения, которые волновали меня будто получили силу закона, попав под власть написанных на листе бумаги слов… – Все, пора…
Я встал из-за стола и закутался в плащ.
И тут меня качнуло, как на палубе… Я взялся за крышку стола, чтобы не упасть.
В меня будто вонзили копье, – и копье это кололо тревогой и ожиданием…