На последней парте
Шрифт:
И тут Кати увидела еще одну открытку — с золотым обрезом. Посередине было нарисовано сердце; по одну сторону от него, с сигаретой во рту, стоял мужчина, по другую сторону — женщина, терпеливо наблюдавшая, как мужчина пускает дым себе под нос. И вокруг всего этого сияла золотая кайма, словно радовалась такому миру и согласию. Кати прижала к себе открытку и стала клянчить нараспев:
— Те-етя Бёшке, подари-ите мне эту-у…
Видно было, что тетя Бёшке колеблется, но потом она все же сказала решительно:
— Эту нельзя, эта мне на память. Но я дам тебе кое-что другое.
Она вытащила из большого конверта с феей другой конверт, без картинки и поменьше, но с листком бумаги для письма. Кати взяла его с кислым видом, — она-то
Впрочем, однажды, когда Кати еще жила дома, на их улицу пришло письмо. Оно было адресовано Шани Добо, и было побольше, чем письмецо тети Бёшке, к тому же и адрес на конверте не рукой был написан, а машинкой. Почтальон заставил Шани Добо даже расписаться в большой книге за это письмо. Да и как же иначе — такое большое письмо и чтобы отдать вдруг просто так, за здорово живешь! Шани Добо сразу же вскрыл конверт. Ему сообщали из Сегеда, что приняли его в такую школу, где будут учить играть на скрипке. И если он эту школу окончит, то будет не в ресторане играть, а в театре. Соседи только плечами пожимали: и что этому Шани Добо нужно, с чего это он так нос задрал? В ресторане играть ему, видите ли, не хочется!.. Только Катина бабушка обрадовалась за него.
«Ты ж, когда в первый раз выступать будешь, сынок, — сказала она Шани, — обязательно весточку мне подай! Хочу видеть тебя на сцене!»
Схватив подаренный листок, Кати выбежала во двор. В двух шагах от их двери находилась черная лестница. Здесь-то и уселась Кати, на самой нижней ступеньке; это было тихое, спокойное место, очень удобное для серьезных размышлений. Ходили по этой лестнице редко, разве что дрова или уголь пронесут на растопку, но кому придет в голову топить в такой теплый сентябрьский денек!
«Может, написать Лаци Надьхаю?» — раздумывала Кати. — Что ж, оно бы неплохо. Вот только что писать? «Доехала благополучно»? Но ведь Лаци и не думает, что Кати взяла да и выпрыгнула по дороге из вагона! А может, написать: «Чувствую себя хорошо»? Ну, это уж вовсе лишнее, только взрослые и способны тратить время на такие пустяки. С чего бы это ей плохо себя чувствовать? Разве что с Руди подерется, — он как-никак на шесть лет старше, и чьи кулаки бьют крепче, ясно само собой.
«Я проспект Ленина опишу, вот что!» — решила она внезапно. Все эти бесчисленные магазины, вереницы автомобилей, трамваев. Дома даже в храмовой праздник не бывает такого движения. А видел бы Лаци эту лавку, где ножи продают! Чего только нет там на витрине! Кати приметила ножик — ух и толстый, совсем как бабушка! И чего только на нем нет! Как старуха зимой все на себя навертывает, так и тут: и ножницы, и штопор, и чтоб ногти чистить, и еще бог знает что!..
Вчера Кати долго простояла перед этой витриной; даже побаиваться стала, не вышел бы кто из лавки да не шуганул ее. Она побрела к угловому эспрессо [2] и до тех пор стояла и смотрела на без конца открывающуюся и закрывающуюся стеклянную дверь, пока не оказалась, сама не зная как, внутри. Она остановилась возле телефонной кабинки,
тоже стеклянной, и то и дело тревожно поглядывала сквозь нее на сидевшую у кассы подкрашенную блондинку.«Такие же волосы, как у нашей Маргитки», — подумала Кати.
2
Кафе.
Там, дома, Маргиткой звали кассиршу из кондитерской, что на Главной площади. Набравшись храбрости, Кати несколько раз проникала в эту кондитерскую; ей так хотелось хоть один раз, один-единственный раз купить там мороженого! Конечно же, у этого мороженого должен быть совсем другой вкус, не такой, как на базаре у заики Карчи. И Кати все ждала, что в один прекрасный день и у нее, как у других, спросят: «Какого сорта вам?» Но у Кати ни о чем не спрашивали. Не успевала она войти и остановиться, прижавшись к стенке тут же, у самой двери, как Маргитка уже вопила во всю мочь:
«А ну, убирайся вон отсюда!»
И, если Кати замешкается, сразу звала на подмогу официанта:
«Йожи, иди скорей, вытолкай ее отсюда!»
И теперь Кати ждала, когда же эта здешняя Маргитка позовет официанта. Но здешняя Маргитка не обращала на нее ни малейшего внимания. И звали ее, кстати, не Маргиткой, а Этукой, что Кати незамедлительно сочла добрым знаком. Она устроилась теперь со всеми удобствами и, опершись спиной о стену, разглядывала всё самым внимательным образом. Ей бросился в глаза занавешенный коридорчик, который вел в другое помещение. Занавеска закрывала проход лишь наполовину, и Кати могла рассматривать все в свое удовольствие. Там, в маленькой темной комнатушке, за крохотными столиками, едва освещаемыми тусклыми лампочками, теснились люди. «Ох уж эти взрослые! — недоумевала Кати. — Вечно придумают что-нибудь такое, что и понять невозможно. Ну чего они там сгрудились, вместо того чтобы оставаться здесь, в этой светлой красивой комнате? Правда, здесь нельзя посидеть, но лучше уж стоять на свободе, где тебя никто не толкает, чем задыхаться в тесной комнатушке!»
Этука оглянулась на нее. Кати тотчас погрузилась в рассматривание собственных ног, которые, пожалуй, и вправду представляли собой достойное внимания зрелище. Не для Кати, конечно, она-то со своими ногами давным-давно освоилась, но для Этуки и для всех остальных, которым не каждый день приходится видеть на будапештских улицах босые ноги.
Кати чувствовала: сейчас что-то должно произойти. В ней смутно шевельнулось решение выскользнуть на улицу следом за вот этим согнувшимся в три погибели старичком. Но она все же осталась.
А Этука теперь то и дело посматривала на нее, словно кто-то дергал ее голову за веревочку. Сердце у Кати бешено колотилось. «Сейчас, вот сейчас она скажет: убирайся!» — думала она.
Но Этука сказала другое:
«Послушай, вот тебе шестьдесят филлеров [3] , принеси мне вечернюю газету».
«Так ведь рано еще», — предупредительно заметила Кати.
«Ничего не рано! А газетчик тут же, на углу, стоит…»
3
Мелкая монета в Венгрии.
Кати взяла деньги и медленно-медленно пошла к двери, чтобы Этука не подумала, будто она торопится сбежать с деньгами.
Но Этука не догадалась, почему эта смуглянка двигается словно улитка.
«А чуть-чуть побыстрее ты не можешь?» — сердито окликнула она Кати.
В мгновение ока Кати предстала перед нею уже с газетой.
«Тебе сколько лет?» — приветливо спросила кассирша.
Кати только плечом вздернула: по ее мнению, этой красивой девушке должно быть решительно все равно, сколько ей лет.