На живца

Эндрю встрепенулся.

– Нет, поймали. Четырех окуней.

Она бросила на него сердитый, горячий взгляд, и это было самое приятное из всего, что случилось за сегодняшний день.

– По-моему, это настоящая жестокость. Не рассказывай мне про это.

Майор Певерилл перестал жевать коржик с изюмом.

– Но ведь это всего-навсего сорная рыба. Сорная рыба не в счет. Сын садовника тоже ловил окуней.

– Я его заставляла их выпускать, - сказала Роина.
– Вы тоже дайте обещание, что выпустите. Пожалуйста.

– Мы и так их обычно почти всех выпускаем.
– Он чувствовал, что обязан вступиться за рыбную ловлю. Джерими - ненадежный союзник: что бы кто ни сказал, он из вежливости будет соглашаться и без должной серьезности отзываться о вещах, занимающих наиважнейшее место в жизни. Их могут отговорить от дальнейших поездок на озеро, под тем предлогом, что это опасно или неудобно, и каникулы пойдут насмарку, а большая щука так и будет плавать на свободе до скончания дней.

Однако девочка вскоре переменила разговор. Она стала рассказывать об Индии, где жила до позапрошлого года, а ее родители живут по сей день. За разговором Эндрю убедился, что ему тоже легко будет соглашаться с нею, отчасти потому, что она ему нравилась, отчасти потому, что он видел, как ей здесь тягостно и плохо. Ее бабка не сводила с них глаз, поедая коржик и поминутно роняя крошки изо рта. Джерими и майор Певерилл были заняты беседой о крикете.

Наконец девочка наклонилась к Эндрю и прошептала:

– Слушай, мне нужно уходить. Ты тут ни при чем. Мы с тобой еще встретимся, надеюсь.

Она встала.

– Ты что, Роина?
– спросила бабка.
– Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего. Я просто ухожу, вот и все.
– Она отодвинула стул, он упал.

– Нельзя быть такой неуклюжей, Роина.

Майор Певерилл тоже поднялся.

– Я позвоню, чтобы пришла сестра Партридж.

Роина смерила его взглядом и надменно отвернулась. Она прошла между пальмами, потом шаги ее, убыстряясь, зацокали по мозаичным плитам в холле, и она убежала.

Вновь воцарилась оглушающая тишина. Наконец Джерими встал.

– Простите, мы должны ехать. Нам еще минут сорок пять добираться до дому.

Он подошел к старухе и поцеловал ее в морщинистую щеку. Эндрю поблагодарил ее за чай. Она кивнула ему и ничего не ответила.

– Дай им по шоколадной конфете, - сказала она сыну.
– Только не здесь. Я не люблю слушать, как жуют.

Мальчики вышли в холл. Десятки блестящих глаз следили за ними, пока они ждали майора Певерилла: по стенам стояли витрины с чучелами морских птиц; птицы парили в воздухе, поддерживаемые проволочками, или сидели на скалах из папье-маше, которые чучельник не позаботился украсить белыми следами помета.

В большой нарядной коробке оказалось всего лишь несколько конфет. Пока Эндрю рылся в хрустящих гофрированных пустых бумажках, старик сказал ему:

– Надеюсь, ты должным образом выразил миссис Певерилл благодарность. Это честь для такого мальчика, как ты, большая честь.

– Да, я сказал ей спасибо.

– Не рассчитывай приезжать сюда часто. Об этом не может быть и речи. С Джерими обстоит иначе. Он это понимает.

Эндрю кивнул. Когда имеешь дело со взрослыми, только и жди, что они выкинут какую-нибудь дикость. Правда, майор Певерилл не совсем походил на взрослого, скорее - на переростка, который до старости засиделся в школьниках.

Он положил Эндрю руку на плечо и, крепко разминая его, сказал с насмешкой в голосе:

– Тебе очень повезло, что ты учишься в Чолгроув-парке. Раньше это была одна из лучших частных школ в стране.

– Да, так оно и есть.

– Ну, предположим, так было. Для людей такого круга, как твои родители, она должна быть дороговата.

Эндрю повторил слова, которые, понизив голос, столько раз многозначительно и непонятно произносили в его присутствии:

– Я принят на особых условиях.

У старика вырвался сухой смешок.

– Боже ты мой, он сам в этом признается! Сам признается, пащенок этакий.

– Что это он?
– спросил Эндрю, когда они наконец вырвались на волю.

Джерими поддал ногой камень, и он полетел через дорогу.

– А-а, он тронутый. По крайней мере все так говорят. Давай лучше есть конфеты.

Эндрю осмотрел свою шоколадку: она была покрыта зеленоватым налетом. Он откусил, и кислый вкус плесени распространился у него во рту. Он сплюнул и стал отхаркиваться. Джерими тоже. Мальчики переглянулись и, словно по команде, разразились громкими стонами - кончилось тем, что оба покатились со смеху и принялись бодаться, поминутно валясь на траву.

Обессилев, они выпрямились и подняли головы. За зеркальным окном зимнего сада стоял майор Певерилл, плотно прижимаясь лицом к стеклу и расплющив кончик носа в бледный пятачок.

– Может, зайти извиниться?

– Нет, поехали домой. Он роли не играет.

Когда они выводили велосипеды, Эндрю спросил:

– Он что, Роинин дядя?

– Вроде как. Не настоящий. Она у них приемыш. Поженились, когда уже поздно было иметь детей.

– Кто?

– Родители. В смысле, что они ей - не родители. Дочь миссис Певерилл. В общем, сам понимаешь.

Эндрю был не очень уверен, что понимает, но, видно, здесь было такое, о чем у взрослых не принято говорить вслух, - вроде затянувшегося отсутствия его отца и постоянного присутствия в доме полковника авиации Уира, друга матери.

– Откуда ты знаешь про Роину?

– Об этом няни всегда судачили на детских праздниках.

Обоим стало неловко от этого разговора. Признавать, что ты когда-то был маленький, считалось постыдным. Когда у кого-нибудь в школе обнаруживался младший брат или, не приведи господи, сестра, человек краснел и отпирался. Какой взыскательный Судия положил быть по сему, никто не ведал. Но только приговор его, как убедился Эндрю, не терял силы даже в сновидениях.

3

На свободном ходу он проехал по поселку, по мосту над мутной речушкой, в которой он с десяти лет удил рыбу. У переезда через железную дорогу на огромном щите красовалась реклама: "БОВРИЛ [говяжья паста для бульона и бутербродов] - лучшее средство, когда сосет под ложечкой".

Их дом стоял недалеко от станции: кирпичный, красный, с названием "Брейсайд", выведенным на окошке с веерообразным переплетом над парадной дверью. Соседние дома назывались: "Эмблсайд" и "Глен-Ломонд". В гостиной каждого дома стояло пианино, но играть по-настоящему умела только его мать, и в летнее время, когда окна были открыты, он, приближаясь к трем домам, всегда мог отличить, она ли это играет. И по тому, какая это вещь, - определить, что происходит в доме: если нехитрая пьеска, которую, сбиваясь, одолевает ученик, или отрывистые аккорды и гаммы - значит, она дает урок, если Шопен или Шуман - играет для себя, а каскады легкой музыки означали, что у нее в гостях полковник Уир.

Она легко загоралась и увлекалась, его мать, - причиной бурных восторгов могло стать новое знакомство, письмо от старой подруги, очередной роман, взятый в библиотеке, заложенный замшевой закладкой и лежащий в гостиной на индийском столике с бронзовой столешницей. Мать для него была прикосновением нежной кожи, живым теплом, запахом сладкого пирога. Впрочем, с недавних пор Эндрю стал приучать себя глядеть на нее со стороны, как на чужую. Тогда он видел рыжеватую маленькую блондинку со склонностью к полноте и мягким румянцем, которая с большим выражением играет пьесу любимого своего Билли Мейерла: в углу рта - сигарета, кольца положены на край пианино, пухлые маленькие руки округло и дробно склевывают звуки с клавиш, рассыпая их блестящими каскадами, а на диванчике, усердно выскребая из трубки остатки табаку, сидит Годфри Уир.