Набат

В первый раз, в день свадебного пира у Брагиных, чтобы заглушить свою тоску, с некоторым смущением открыла Пелагея дверь «Лисабона», а дальше все стало проще. Сначала старалась забегать туда днем, когда рабочие были на заводе, а потом махнула на все рукой. И этому помог сам трактирщик.

Как-то забежала она среди дня, прямо у стойки выпила второпях, а Шибаков ей сказал:

— Куда, молодка, торопишься? Мужскому глазу глянуть на тебя доставь удовольствие. Вон сидят молодцы, — указал на мастеровых из депо. — Повальяжничай около них. И вообще... Старайся вечерком заходить. Может, и товарок подговоришь. Приманными будете тут. А уж я тебе завсегда рюмашечку нацежу, — обещал он.

В первый же вечер после этого разговора Шибаков действительно нацедил ей бесплатно полную рюмку, а потом сказал, чтоб на даровщину промышляла сама. Пелагея выбрала столик, за которым сидели уже подвыпившие, подошла к ним и попросила, чтобы ее угостили.

Прошло еще несколько дней, и она уже не смущалась, если ее видели свои же рабочие, жившие в артельной квартире, только недовольно отворачивалась, когда они подходили, и не отвечала, когда заговаривали.

В те минуты, когда Семен Квашнин сидел в сарае, не решаясь оставить сверток со своим мертвым сыном, Пелагея повстречалась в «Лисабоне» с бородатым кучером, подкатившим к трактиру на гнедом рысаке. Бородач весело подмигнул:

— Научилась косушки откупоривать, а?..

— Угостишь, дядя? — без дальних слов спросила она.

— Милашку такую?.. Да со всем удовольствием!

Водка, пиво, закуска появились на столике. Пелагея выпивала и морщилась, а бородач крякал и, подбадривая ее, предлагал запивать водку подсоленным пивком.

— Выпьем, закусим, а дальше веселиться — ко мне. Чисто барыню на рысачке прокачу, — говорил он, как о деле, уже решенном.

Пелагея не противилась этому. Рысак стоял наготове — только вожжами пошевельни. И действительно, как барыню, усадил ее кучер в санки, прикрыв ноги ковровой полостью, а сам, будто скинув с себя лишний десяток лет, по-молодецки вскочил на облучок.

Качнулись и побежали назад пригородные домишки. Хоть на минутный срок, а можно и Пелагее отведать радости от иной жизни. И, зажав рот рукой, смеется она, подпрыгивая на ухабах, клонясь то в одну, то в другую сторону на крутых поворотах. «Кто такая?» — думают люди, глядя на санки. «Полька Квашнина, вот кто!» — готова крикнуть она. О сыне или о муже и мысли нет в голове, вся она заполнена рвущимся через край весельем. Гармонь бы сейчас, залихватскую пляску, чтобы ахнули все. Жалко, полусапожек нет, а то бы раздоказала себя... А пускай и так все дивятся, что в лаптях да в онучах на лихом рысаке летит... Высунула из-под ковровой полости ногу в лапте, — нате, глядите, какая барынька в легких санках катит! Озорно, весело ей. Чудотворней самой наисвятейшей водицы — зелено вино. Ни тебе забот, ни печалей, — на раздолье вся жизнь... Эх ты!.. Одни дома убегают, другие встречь летят. Поворот, еще поворот, и разом осадил рысака кучер перед глухими двустворчатыми воротами.

Осмотрелась Пелагея — будто бы знакомое место. Калитка, дом этот с пятью окнами... Во сне, что ли, чудится или хмель кажет так?..

— Вылезай, сударушка, поживей, пока чужого догляду нет, — подтолкнул ее к двери времянки.

Засветился на столе огарок сальной свечи, и по стене колыхнулась тень кучера, неуклюже переломившись в углу. Пелагея стояла и удивленными глазами обводила времянку. Вот здесь Павлушкина, то бишь Дронушкина, зыбка висела. Здесь — топчан их стоял. А тут — Ржавцевых. Этот вот гвоздь сама она вколотила...

Пелагея встретилась со своим прошлым.

Новая жизнь начиналась тут с ее первыми тихими радостями. Сына крестить носила отсюда. Понесла его в церковь Павлом, а принесла из нее Дроном. И со всей жизнью так: думалось об одном, а выходило другое. Крестины справляли... И тогда, в самый тот день... Вон стоит брагинский дом, а за его стеной он, сокрушитель всего ее, Полькиного, покоя, — Егор... Егорий Иваныч. Со своей Варькой нежится...

— Чего засмурела? — сняв поддевку и шапку, подошел к ней кучер и хотел приобнять.

— Не трожь.

— То исть, как?.. — удивился он. — Уговор у нас, сударушка, был...

И, решив, что сударушке захотелось сперва покуражиться, он сам, подбоченясь, петухом прошелся вокруг нее. Крыла только не было, а то скребнул бы им по земле.

— Уйди... — угрожающе произнесла Пелагея и туже замотала ослабевший на голове платок.

— Хватит, слышь?! Раздурилась! — прикрикнул сразу выведенный из терпения кучер и, захватив ее обеими руками, прижал к себе.

Пелагея уперлась локтем в его грудь, рванулась, но он удерживал ее крепко.

— Добром пусти... На крик закричу. Рожу все раздеру... — и схватила его за бороду.

Кучер оторопел, отпустил ее.

— Счумела, что ль?.. Эва, схватилась...

Пелагея, не ответив, выскочила за дверь.

А ее разыскивали в «Лисабоне». Придя вечером в трактир, Прохор Тишин окинул глазами все столики. Увидел завальщика Нечуева, спросил:

— Польку Квашнину не видал?

— Была вроде.

— Сынишка помер у ней, — сказал Прохор.

— Отмаялся, значит. Уморила, стерва... Ну и бабы же есть, ай-яй-яй... — покачал головой Нечуев, собираясь уходить.

Сидел Прохор, осматривался: знакомых было мало, а среди неизвестных — угадай попробуй — кто маляры? На лбу не написано. Настасья Макеева сказала, что один — пожилой, а другой — молодой. Есть и такие тут, но ведь не крикнешь на весь трактир: «Эй, кто с дятловскими рабочими повстречаться хотел?..» Потаенно надо вести себя, оно дело такое... Молод он, Прохор, не знает, как держать себя в таких случаях. А Тимофей не придет. У него нынче с каким-то смазчиком встреча на станции. Поручил ему, Прохору, выяснить, что это за маляры и чего они хотят.

Сидит Прохор и неторопливо, маленькими глотками пьет пиво, наблюдая за изредка появляющимися новыми посетителями. Хотя и субботний вечер, а народу в трактире немного. Прислушивается к разговорам — одно и то же у всех. Справа — турушинские стеклодувы клянут своего хозяина и установленные им порядки, слева — деповские рабочие костят своего мастера. Приходят люди в трактир, чтобы хоть немного развлечься, душу свою отвести, а все развлечение их в горьких, как водка и пиво, жалобах.

— Сколько ни стучи, кузнец, а своего счастья не выкуешь. В уме от такой жизни все помрачается, — жалуется за ближним столиком угрюмый кузнец.

— Пей, авось полегчает, — советует ему собеседник.

— Когда? От чего?.. Тебе еще можно терпеть. Рассчитают — схватил сумку да, как говорится, в другую деревню на побирушки. Твоей доле позавидовать можно, один ты. А вот был бы сам-шесть, как я, тогда либо в петлю, либо в омут. Что хошь, то и выбирай.

— Пей, все одно кувыркаться, — настойчиво советует ему захмелевший дружок.

— А завтра как?

— Завтра-то?.. — переспросил собеседник и, забыв, о чем спрашивал, дребезжащим голосом затянул: