Набат

— Повторите, — разрешил полицеймейстер.

— Даже... даже против самого государь-императора... Я самолично ему заметил тогда, что до нас, слава богу, такие мерзопакости не дошли, а он заявил, что дойдут и сюда... Ну-с, и, в-третьих, о порядках у Фомы Кузьмича на заводе выразил свое недовольство, совершенно не стесняясь меня, управляющего, сидевшего перед ним в своей собственной персоне. Рабочие, как он позволял себе выражаться, свои порядки там наведут. Ну, и все в таком же циничном роде. Их папаша не выдержал и собственноручно указал им в ту же секунду на дверь, а потом тут же в одночасье скончались от непревзойденного сердечного огорчения, так как были родителями такого подлого негодяя или даже мерзавца, можно сказать.

Лисогонов торжествовал. Выдался ему случай свести счеты с Алексеем Брагиным и со всем ненавистным семейством. Последние часы догуливает на свободе бывший студент, а когда упрячут его за решетку, легче будет и с Варварой разделаться. Ждал, когда его высокоблагородие господин полицеймейстер с благодарной улыбкой пожмет ему руку, выражая признательность за столь ценные сообщения.

И полицеймейстер поднял на него глаза. Неторопливо закурив, выпустил колечко дыма и, следя за его полетом, а в то же время и за Лисогоновым, думал: если Дятлов дорожит своим управляющим, то сколько не пожалеет дать за него? Это ведь не чета какому-то Воскобойникову, а правая рука самого хозяина. Или сам господин Лисогонов постарается принять меры, чтобы не была испорчена его репутация?..

— Так, так... — побарабанил полицеймейстер пальцами по столу. — Все, что вы сообщили, господин Лисогонов, заслуживает большого внимания. Но, позвольте спросить, — продолжал полицеймейстер, — как же вы, считая себя верноподданным, до сих пор укрывали политического преступника, зная всю злонамеренность его помыслов? Почему в тот же день не соизволили явиться, чтобы сообщить нам об этом, зная, что данный субъект выслан сюда под надзор полиции?..

Голос полицеймейстера твердел с каждым словом, и в нем были уже явно угрожающие ноты.

— Известно ли вам, что вы тем самым являетесь его соучастником и должны будете разделить участь, которая ожидает вашего родственника? Вы укрывали его и, значит, способствовали всем его противозаконным деяниям. Потрудитесь ответить, милостивый государь, — откинулся полицеймейстер на спинку кресла и не сводил строгих глаз с побледневшего лица своего собеседника, который сидел теперь перед ним ни жив ни мертв.

Теплынь на дворе, и полицеймейстерский кабинет прогрет солнцем, а на Лисогонова веяло таким сибирским холодом, что зуб на зуб не попадал и с головы до ног все тело окатывало леденящими волнами. Не унять дрожи ни в руках, ни в ногах.

— Ваш... высок...

— Да, да, да, — бубнил полицеймейстер, и словно кувалдой по голове Лисогонова били его слова, одно страшнее другого. — Не представляю себе, как вы выйдете из этого положения. Дорого должно обойтись вам все это. Дорого, да.

Искусно умел полицеймейстер пускать колечки дыма. Затянется папиросой, слегка приоткрыв рот, пыхнет — и одно за другим кружатся в воздухе сизые кольца, постепенно растягиваясь и растворяясь, а на смену им вылетают новые — то покрупней, то помельче.

— Я бы на вашем месте, господин Лисогонов, не постоял ни перед чем, чтобы не запятнать своей чести, — несколько смягчил голос полицеймейстер. — Советую подумать, чтобы не кончилось все так печально.

— Да, но... ваше высок... ведь я же пришел, сообщил... — скорее угадывал, чем слышал, полицеймейстер его слова и снова строго свел брови.

— Ах, вам еще угодно упорствовать? Ну, в таком случае пеняйте, милостивый государь, на себя. Вынужден сожалеть, что старался внушить вам подобру, по-хорошему... Словом, как только подтвердятся ваши показания, я вынужден буду дать делу соответствующий ход. До скорой встречи, господин Лисогонов.

И полицеймейстер занялся своими бумагами, давая понять, что разговор окончен.

Вышел от него Георгий Иванович — и рубашку хоть выжимай. Теперь лицо уже жаром палило, рот пересох.

— Боже мой... Боже мой...

Язык словно разбух во рту. А мысли лихорадочно бились, наскакивая одна на другую. Закатают... В Сибирь закатают... С Фомой Кузьмичом посоветоваться, искать у него защиты?.. А что сделает он?.. У него своих неприятностей много... Если Алешка Брагин действительно прикладывал руку к этим проклятым листкам, то это невольно бросит тень на него, Лисогонова... Родственник, черт бы его побрал!.. Не донес, раньше не донес на него... Что делать, что делать?.. Разозлится хозяин да, как Семена Квашнина, — за ворота. И этого можно ждать... Явиться с конвертом к полицеймейстеру?.. А сколько в конверт-то? Сто, двести, триста?.. Неужто все накопленное?.. Копил, старался лишнего рубля не потратить... Неужто все пятьсот придется в конверт положить?.. А тогда-то что?..

Чем больше раздумий, тем страшней и страшней.

— Боже мой... Боже мой...

Ночью полиция нагрянула в дом Агутина.

— Где квартирант?

— Надо полагать, загулялся, вашскородье. Дело его молодое, вот и...

— Вот и догуляется он... Опять, Агутин, мы с тобой встретились. То ты — у нас, то вот мы — у тебя в гостях, — насмешливо сказал пристав.

— Точно так, вашскородье. Милости просим...

— Почему книжек нет никаких? Ежель ты мало смыслишь в них, то жилец почему не читает? — спрашивал Агутина Тюрин.

— Не интересуется, стало быть.

— Чем же он интересуется у тебя?

— Не разговаривать, Тюрин! — прикрикнул пристав и заглянул еще раз в самовар, позабыв, что уже осматривал его.

Забирать Агутина не за что. Не вменять же ему в вину, что жилец дома не ночевал. Уже начинало светать, когда пристав, глядя на разгром, произведенный в доме, погасил фонарь и сказал.

— Беспокойство нам доставляешь с квартирантом своим. Как он только появится, немедля ко мне доставь.

— Сам придет, вашскородье. Не маленький, чтоб за руку водить.

— Щетка есть?

— Не найдешь, где тут что теперь...

— Ну, полотенцем хоть обмахни... — подставил пристав плечо, и Агутин стряхнул с него пыль.

Глянул на себя пристав в небольшое зеркало, висевшее на стене, поправил фуражку, саблю, кивнул своим спутникам:

— Пошли.

Агутин проводил их до калитки.

— Покорно благодарим, вашскородье, за навещенье.

Пристав оглянулся и строго посмотрел на него.

— Смотри у меня... Спасибо скажи, что отделался так.

— И я говорю: покорно благодарим.

Когда полиция покидала агутинский дом, Алексей заканчивал свою работу в погребе у Измаила. Сложил все в тайник, прикрыв его щитом и придвинув к нему кадку с оставшейся на дне перекисшей капустой, вымыл керосином руки, чтобы не оставалось следов краски, и кружным путем пошел к реке.

Утро было ясное, тихое. Чтобы стряхнуть с себя тяжесть, давящую тело после бессонной ночи, Алексей искупался и направился к Подгоренской церкви, куда должен был прийти на работу маляр. Ждал больше часа, но Агутин не приходил. Может, старик прихворнул или загоняет приставшего к его голубям чужака?..