Начало конца

На улице уже собрались зеваки: военная форма командарма вызывала любопытство. Подъехала тележка, запряженная ослом. Чудовищно-безобразная старуха пропела: «Agua! Qtii'en quiere agua! [195] Тамарин взглянул на нее с изумлением, но и с некоторым удовольствием: эта женщина, правившая ослом, торговавшая водою, вполне отвечала его представлениям об Испании. Телохранитель подошел к тележке, очень вежливо поднял фуражку и купил бутылку воды. «Agua, agua! M'as fresca que la nieve» [196] , – запела старуха. Немец с недовольным видом передвинул бутылку, что-то пробормотал и, выпучив глаза, уставился на командарма в ожидании приказаний. «Мы можем ехать», – по-немецки сказал Константин Александрович. Лицо шофера просветлело, он опять произнес неясные звуки с той же интонацией. Автомобиль медленно, затем ускоряя ход, пошел по еще пустоватым улицам города. У заставы он остановился. Телохранитель таинственно, с видимым наслаждением, произнес новый пароль «Lenin dos dos» вместо прежнего «Todos para uno» и показал подорожную. Начальник караула пробежал ее, вернул и отдал честь. «Бьюик» покатил дальше.

195

«Вода! Кто хочет воды!» (исп.)

196

«Вода, вода! Свежее, чем снег» (исп.).

Здесь, в отличие от той дороги, по которой Тамарин ехал от французской границы, война чувствовалась беспрестанно. Контроль был гораздо серьезнее. У мостов, на перекрестках автомобиль останавливали патрули. У одного моста республиканский офицер, подозрительно вглядевшись в шофера и, по-видимому, признав в нем немца, потребовал его бумаги. Шофер вынул из кармана аккуратно заложенную в кожаную обертку книжечку с наклеенными слева голубыми марками. «Rep'ublica Espa~nola», «Brigadas internacionales», «Grado Sargento» [197] – увидел, наклонившись, Тамарин. Офицер обменялся замечаниями с телохранителем (Тамарин не понял ни слова) и кивнул головой. Солдаты, отдав честь, пропустили «бьюик». Но вид республиканской армии не внушал ему большого доверия. Раза три они обгоняли шедшие по дороге воинские части. Константин Александрович внимательно их осматривал. Его неприятно удивило разнообразие форм: были тут и пестрые мундиры королевских времен, и рубашки защитного цвета, и синие блузы, и кожаные куртки, и африканские бурнусы, и даже какие-то странно надетые, несерьезные пелерины. Так же разнообразно было вооружение. Шли солдаты нехорошо: и командарм, и шофер поглядывали на них неодобрительно. «Да, само по себе это не имеет значения. Есть отличные армии, с виду неказистые, как, например, японская», – думал командарм, немного кривя душой: он не любил неказистых армий, и ему было трудно отделить боевую ценность войск от их внешнего вида и выправки. «Что бы там ни говорили, наша прежняя гвардия да еще прежняя прусская были лучшими войсками в мире. Но и у испанцев человеческий материал должен быть недурной. Их пехота издавна славилась… Жаль, что нет порядка».

197

«Испанская республика», «Интернациональные бригады», «Звание сержант» (исп.).

Порядка действительно было мало. По измученным и злым лицам проходивших солдат Константин Александрович догадывался, что идут они давно и что кормят их плохо. На полустанке, у которого дорога пересекала железнодорожное полотно, стояло множество пустых вагонов, вагонов с солдатами, и опять-таки по разным для штатского глаза неуловимым признакам Тамарину было ясно, что вагоны эти стоят здесь не первый день, а может быть, и не первую неделю. При цистернах с нефтью не было ни аэропланов, ни зенитной артиллерии. «Чего проще их взорвать? Почему же те не налетают? В гражданской войне шпионаж всегда очень прост, сочувствующих должно быть немало, этим у тех, тем у этих. Если те не знают, значит, и там растяпы. А если знают и все-таки не взрывают, то тем паче».

Думал он и о своем докладе. «Выяснить, какая из двух сторон имеет больше шансов на победу! А как это выяснить? Допустим, что в Мадриде мне удастся получить материалы об их собственных силах. Они будут, как водится, привирать, я, как водится, сделаю на это поправку. Съезжу, разумеется, на все фронты, куда пустят. Но сведения о силах противника? Допустим, что у них есть донесения агентов, расчеты, сводки. На этот материал положиться нельзя. И если даже эти сведения верны сегодня, то будут ли они верны завтра? Немцы и итальяшки могут доставить Франко сколько угодно оружия, аэропланов и даже людей. А Франция и Англия? Известное дело: «демократии»! – При всем своем либерализме Константин Александрович невысоко расценивал военную приспособленность демократий. – Но и об этом я ничего знать не могу. Тут уравнение с многими неизвестными, – подумал он привычной формулой. – Если судить с чисто военной точки зрения, то ни та, ни другая сторона не могут рассчитывать на победу: одна слабее другой. Главное неизвестное – дух той и другой стороны. Как же я могу об этом судить? Между тем ответственность большая: скажешь одно, выйдет другое…»

Тамарин с неудовольствием вспомнил свое неудачное предсказание относительно абиссинской войны. «Правда, тогда ошибся не я один. Ошиблись крупнейшие военные авторитеты мира. Один тот красавец что написал!.. А ведь если вспыхнет европейская война, то именно он, верно, и будет командовать французской армией, хотя он и стар. Никто ему его предсказания не напомнит. У нас дело другое, могут поставить к стенке и без войны: ошибся насчет Амба-Аладжи, еще раз ошибиться в Испании – каюк. Боюсь? Нет, но неприятно…» Константину Александровичу вспомнились его мысли о мужестве. В своей физической храбрости он был совершенно уверен. «А то, что они называют моральным мужеством, это вещь сложная».

Испанский пейзаж ему не нравился. Все было голо, выжжено солнцем, бесцветно – только разные оттенки серого цвета. Такое же было и небо: бело-серое, мутное, как вода с молоком, иногда, при редком появлении солнца, переходившее в желто-серый цвет, – подобный пейзаж, по мнению Тамарина, приличествовал Африке, а не Испании. Но в отличие от Африки было холодно. «Пожалуй, couleur locale [198] есть, а эдакого испанистого маловато», – думал Константин Александрович, собирая все, что в его памяти хранилось об Испании. Хранилось немного: «Кармен», кастаньеты, мантильи, дуэньи, веревочные лестницы и статуя командора. «Уж солнцу бы тут полагалось быть. Это против игры. Ежели ты Испания, то чтобы было солнце…» Он совсем продрог в своей застегнутой шинели. Есть ему еще не хотелось, но согреться крепким напитком было бы хороши. Тамарин все чаще поглядывал на корзинку с провизией. «Что бы в ней могло быть? Едва ли он догадался вложить какую-нибудь бутылочку. Но кто его знает, может, на счастье, и догадался?»

198

Местный колорит (фр.).

В одиннадцатом часу они подъехали к селению, которое могло быть большой деревней или крошечным городком. Шофер остановился у гаража, показал еще какую-то бумажку, тоже сложенную необыкновенно аккуратно, и потребовал бензина. Его требование не вызвало радости у гаражиста. Однако тот угрюмо подчинился. Пока автомобиль запасался горючим, Тамарин гулял, разминая ноги и стараясь согреться. На площади была наглухо запертая церковка. «Кажется, старая и благородного стиля», – подумал он нерешительно: архитектурный стиль – дело темное. «Может, тут Сервантес бывал или какой-нибудь Лопе де Вега… Был такой, а что написал, не знаю: не читал, жаль…» Вокруг него собралось несколько мальчишек: его шинель и здесь произвела впечатление – он, впрочем, не знал, какое именно. Во втором этаже небольшого домика женщина сердито захлопнула окно и прокричала что-то едва ли лестное. Константин Александрович отошел. В окне лавки съестных припасов были только колбаса сомнительного вида, грязные овощи и пустые бутылки. В стекле была огромная трещина. Вздохнув при виде бутылок, Тамарин взглянул на часы. «Время для фриштика» [199] . Он иногда себе позволял такие слова: его отец принадлежал к поколению, которое говорило «фриштик», «пашпорт», «Штокгольм» и в котором сыновья называли отца «батюшка».

199

Завтрак – нем. Fr"uhstuck.

Телохранитель смущенно спросил Тамарина, не разрешит ли он немного отдохнуть и перекусить. «Да, разумеется, – поспешно подтвердил Константин Александрович, – нам кое-что дали в дорогу. Вон корзинка… Тут в автомобиле и закусим?» Молодой человек вспыхнул и, запинаясь, пояснил, что корзинка дана не им: у них есть своя еда. Он добавил, что немного дальше, за углом, есть кофейня. Правда, едва ли там можно достать еду, но, быть может, что-нибудь все-таки найдется. «Отлично! Вот туда и пойдем». Телохранитель бросился к шоферу и что-то ему сказал. Немец, видимо, тоже обрадовался, но, как показалось Тамарину, сразу потерял к нему уважение.

Константин Александрович хотел было взять корзинку, – на лице телохранителя изобразился такой ужас, точно тяжесть корзинки могла раздавить русского генерала, – молодой человек схватил ее и понес. Шофер тщательно запер автомобиль, показывая выражением лица, что он никому здесь не доверяет. До кофейни идти было недалеко. На углу телохранитель показал командарму здание, развороченное воздушным снарядом. Два этажа его были открыты, как полки этажерки. Очень пострадал и соседний кинематограф. На полуобвалившейся стене висела разорванная, обуглившаяся по краям, но еще свежая по краске афиша, что-то напомнившая Тамарину. «Кажется, стиль рюсс?» На афише были изображены длинноволосый геркулес в красной рубахе с обнаженной шашкой, еще какой-то другой человек, густо окровавленный, с выколотыми глазами, затем блестящий бал в зале непостижимых размеров, что-то еще.

«Ишь в какой мы моде!» – со смешанными чувствами подумал Константин Александрович. Юноша взволнованно пояснил, что в прошлый свой приезд видел здесь эти самые русские фильмы, а как раз на следующий вечер произошла воздушная бомбардировка и погибло множество женщин и детей. «Ох, уж эти мне женщины и дети», – недоверчиво подумал Тамарин и сделал фальшиво-испуганное лицо, как полагается делать при получени известия о смерти чужих людей. Из приличия они пошли дальше молча. По дороге им попадались в самом деле главным образом женщины и дети. Но на углу, перед очень старым двухэтажным домом из тесаного камня, толпились мужчины, в большинстве вооруженные, в военных или полувоенных нарядах, в странных, с прорезами для рук, мантиях на красной подкладке. В полусознательной памяти Константина Александровича на мгновение всплыла его красная подкладка, – он вздохнул, так и не сознав, почему вздыхает. «Живописно, грех сказать! Это, по крайней мере, испанисто…»

Их оглядели с любопытством. Некоторые военные отдали честь командарму, но не все. Кое-кто поспешно отвернулся. В домике стоял адский гул. «Может, домик как домик, а может, тут эдакий Лопе де Вега и жил!..» Наверху, прорезав крики и смех, страшно захрипел радиоаппарат. Толпа устремилась в домик, шум еще усилился. «Это здешний республиканский клуб, – объяснил телохранитель. – Тут же теперь помещается штаб…» Он назвал номер бригады. «Вы зашли бы узнать: уж не случилось ли что-либо важное?» – предложил Константин Александрович. «Мы можем зайти все, никто ничего не скажет». Тамарин с недоумением взглянул на немца. Тот засмеялся и махнул рукой.