Начало
Шрифт:
И не болел вчера вовсе, а душа у меня болела. Понятно теперь, что эти слова значат. Разобрался наконец. Спасибо, зеркальце, — закончил я разговаривать с зеркалом и выскочил из дома.
«На душе!.. Всё пело. В голове!.. Умнело. Я, прям, как поэт. Заработало в голове. Заработало! — радостно и бесшабашно думалось мне о том, что ещё вчера озадачивало или повергало в ужас. — А за шестилеток заступлюсь и, если потребуется, подменю их на время наказаний. И на походах к докторам. Теперь меня ничто не испугает. Вот они мои булатные уши, крутите на здоровье!
Тогда шестой мир всё
Нет, не так. Поумневшим разумом. Вот как.
* * *
После завтрака на целый день отпросился помогать деду, соврав о его подвале, завалившемся от землетрясения. Складно соврал, убедительно. Сам верил в то, что говорил. Почти правда это была, вот только почти. Но душа была не против. Понимала, что сейчас так нужно.
Меня отпустили, обрадовавшись хорошему самочувствию, и я помчался в сторону ближайшей Америки.
Дед был на посту и ожидал меня на скамейке. По дороге к нему я старался припомнить, о чём хотел его спросить.
«Ба! Про имена соседских цыганок, что на углу живут», — вовремя пришло в голову.
— Здрав будь, барин, — поклонился я до земли.
«Где такой поклон видел? Потом вспомню».
— Чего ты такой… Сам не свой? Как будто взрослым за ночь стал, — с подозрением покосился Павел. — Поклоны бьёшь. Ты в себе? Или роль репетируешь?
— Всё в порядке. Я не такой, каким был вчера. Это долго объяснять. А сейчас мне нужно мир-отряд спасать. Работу свою работать. Дело делать. Что ещё? Душу душить. Ха-ха-а!
Я задумался и пошарил рукой над головой.
— Что там щупаешь? — вытаращил дед глаза, словно чего-то испугался. — Всё ещё репетируешь или придуриваешься?
— Верёвочку ищу, — вздохнул я невесело.
— Ты что удумал, окаянный?! Повеситься? — запричитал дед.
— Тьфу, на тебя! О чём мелишь? — возмутился я.
— Сам про верёвочку завёл. Вот я и…
— От колокольчика верёвочка. Позвонить хотел, а ты уже вон, что удумал, — попробовал я объясниться, но понял, что после выражения «душу душить» старик ни о каких колокольчиках никогда бы не подумал.
— Как на колокольне, что ль? — примирительно, но с подозрением уточнил дед.
— Почему сразу на колокольне? У нас в школе такой колокольчик имеется. В него на праздники звонят. А когда свет отключают, техничка с ним по этажам бегает и трезвонит, мол, урок закончен, перемена.
— Ты меня не пугай. Иди себе с миром, да смотри, не задуши, кого обещал, — отослал меня дед от греха подальше.
— Кстати, твой подвал завалился от землетрясения, и мы с тобой его ремонтируем. Я дома так соврал. Если понадобится, не один день ремонтировать будем. Уговор?
— Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось, — невесело пробурчал Павел. — Ну да… Понял! Ясно! Вижу!.. Исполняю манёвр «Все вдруг вправо». Свистать всех наверх! Боевая тревога! Алярм! Алярм! — раскричался дед и вскочил с Америки, после чего недоразумение с верёвочкой развеялось.
— Потом про алярм расскажешь, а сейчас мне пора. Кстати, что-то спросить собирался, но снова забыл.
Я прошёл в сарай и спустился в подвал по левому лазу,
где ненадолго замер, собираясь с душевными силами, а собравшись, обратился к родному миру:— Мирушка Скефий. Открой путь к твоему брату, чьё имя мне пока не известно, но которого посредники нарекли шестым. Прощения за глупости хочу попросить и за урок морозный поблагодарить.
И, не дожидаясь ответа, вылез из подвала.
«Как одиннадцатого мамка называла? — задумался на ходу и обмер. — Что? Со мной мама всех миров разговаривала? С какой радости? Почему вспомнил только в подвале? Спасибо, конечно, что напомнили, кто бы вы ни были».
Поблагодарив неведомого подсказчика за намёк о снах-мороках, я «вышел в мир». Мир был не одиннадцатым, это точно. Похожим на шестой, но я всё равно сверил надпись на двери, чтобы правильно называть его по имени.
Вышел во двор и увидел в огороде бабу Нюру-шестую. Помахав ей рукой, остановился и скороговоркой проговорил:
— Мирушка шестой, прости меня за прошлое посещение. За самоуверенность и глупость. Благодарю за науку, за морозный урок. Прошу сокрыть Александра-шестого, посредника твоего, а все его несчастья отправить ко мне.
Закончив монолог, продолжил стоять в ожидании какого-нибудь знака о том, что прощён за истерику, когда увидев на двери настоящий номер мира, отказывался верить глазам.
— Сам иди, идиот! — услышал обрывок разговора оболтусов, проходивших мимо калитки.
Понял, что услышанное было ответом с напутствием на пребывание в гостях. Заулыбался и поблагодарил мир, потом открыл глаза и вышел на улицу.
К шестой калитке шёл бодро, не прячась, нарочно шумев громче обычного. Кукла загремела цепью, вылезла из будки, но голоса не подала. По-хозяйски щёлкнув щеколдой, я вошёл во двор, где всё было по-прежнему.
— Вот они мы. С ушами и… И готовые к употреблению, — доложил громко, понадеявшись, что никто не услышит.
«Ухи мои, лопоухие. Готовьтесь к откручиванию. Задница моя, проказница. Готовься к встрече с ремнём», — воодушевил страдательные части тела и распахнул двери дома.
Ни на веранде, ни в коридоре, ни в первой комнате с печкой, ни в спальне родителей никого не было. Быстро обходил дом по кругу, хотя мог сразу из коридора войти в зал, но что-то заставило идти в обход.
На лето отец всегда распечатывал двойные двери из коридора в моё царство-государство. В зале я спал, учил уроки, получал за оценки мамины подзатыльники, а если, вдруг, проводилось семейное застолье или родственники приезжали, меня бесцеремонно выселяли и кровать уносили, куда подальше.
И я, на всякий застольно-родственный случай, обошёл и проверил, вдруг выдворили местного братца за его поведение.
Увидев болезного на месте, бодро приветствовал:
— Здоров ли, братец?
— Опять припёрся, — огрызнулся малоумный. — Расшумелся. Хорошо, что мама с папой на толкучку уехали.
— Значит, сегодня в своём уме. Ещё и злой, аки пёс. Это замечательно, — воскликнул я нарочито весело и захлопал в ладоши.
— Не видишь, что занят? Мне за третий класс всё нужно выучить и в августе пересдать. Иначе на второй год оставят.