Надежда

На следующий день серу у нас в школе принимали два милиционера. Старосты классов доложили по всей форме, что на доверенной им территории села нет ни одного кусочка серы. Только Валька Потанов, по кличке Яшка Рыжий, при этих словах хитро ухмыльнулся и опустил голову.

ПРИНЦЕССА

У подружки Лили в каком-то журнале я увидела платья девятнадцатого века. Понравились. Решила сшить себе на скорую руку что-либо подобное. Из старья, конечно. С юбкой проблем не возникло. Она получилась невообразимых размеров, многоцветная, на тройных кольцах из ореховых прутьев! А вот черной тесьмы на блузку я не нашла. Попросила у бабушки суровые нитки, сплела из них косу, натерла строительной смолой и выполнила шнуровку на груди, как было показано на рисунке. В моем наряде преобладали красно-оранжевые цвета. Когда я мелькала в нем по комнате, всем казалось, будто пламя то вспыхивало, то погасало.

Отец подтрунивал надо мной: «Глазам своим не верю! Новая Семирамида! Что за легкомысленный наряд?.. Удобная тряпка для мытья пола. Большая. Что за чепец у тебя на голове?» Я не реагировала на его иронию. Главное, что мне приятно ходить в нем по дому, представляя себя девушкой того, заманчивого, красивого века. В голове проносилось: «...Перед ее взором взметнулись голубые стены великолепного дворца, заиграла музыка. Вальс, вальс, вальс!.. Прозрачный плащ сползал с плеч... Миллион улыбок!» И все такое прочее...

— Ты неотразимая, неподражаемая! — оценил мой наряд брат.

— То есть никто не захочет тебе подражать, — в обычном, при разговоре со мной, слегка язвительном тоне уточнил отец.

— Значит, буду единственная и неповторимая, — весело отозвалась я, высоко подняла голову и, как могла, грациозно продефилировала по комнате, чтобы все вдоволь успели наглядеться и повосхищаться.

И только после «показа мод» медленно и с достоинством удалилась на кухню.

— Ты в нем полы собираешься мыть или танцевать? — услышала я вслед насмешливый голос.

Я на минуту остановилась, насупилась и стала демонстративно изучать сонную муху, застрявшую между стеклами двойной рамы. «Нюни распускаю? Мне от этого легче? Как же! Не заведусь. Перебьется!» — быстро взяла я себя в руки и обернулась.

— Вымою посуду и начну танцевать, — беспечно и невозмутимо заявила я, потому что была довольна собой, своим платьем и ролью неловкой, неуверенной и все же сказочной принцессы, пусть даже Золушки.

Ехидная улыбочка вмиг сползла с тонких губ отца. Он скривился, словно лягушку проглотил, потом лицо опять сделалось непроницаемым, равнодушным, мертвым. Не удалось ему сорвать на мне злость и направить мои чувства в меланхолическое русло. Смутное недовольство еще немного томило меня, но я преодолела все свои отрицательные эмоции. Теперь уже ничто больше не могло испортить моего лучезарного настроения!

Покрутилась перед бабушкой. Ей платье понравилось.

— Красиво раньше люди жили! — воскликнула я беззаботно.

— Не все, — усмехнулась бабушка.

— А о чем вы мечтали в молодости? — безоблачно спросила я.

— Чтобы голода не было, войны, чтобы любимый человек был рядом. Трудно мечтать о нарядах, когда мешок с картошкой к земле пригибает. Рада бы в царицы, да ботинки дырявые, — с доброй усмешкой вразумила меня бабушка.

Я сконфузилась, осознав свое бездумное наивное заблуждение, и досадливо умолкла.

Вечером, снимая платье, обнаружила на груди желто-коричневые пятна. Попробовала оттереть. Не получилось. «Раз смола не отмылась с мылом, значит, постель не запачкаю», — подумала я и спокойно легла спать.

Утром вышла на кухню умываться, как обычно, в трусах и майке. Мать встретила меня испуганным взглядом. В нем дрожал не просто страх, а какой-то особенный, выворачивающий наизнанку ужас! Она вскочила с табуретки и, не сняв с рук прилипшего теста, втолкнула меня в зал.

Торопливо протираю кулаками глаза, настраиваюсь на длинную лекцию и лихорадочно пытаюсь сообразить, чего же такого, по мнению матери, я натворила?

— Что это у тебя? — рьяно начала она допрос, вперив в меня острый проницательный жесткий взгляд.

Я внутренне съежилась и понуро ответила, не видя причин для столь сильного раздражения:

— Пятна.

— Давно они у тебя? — захлебываясь обуревавшими чувствами, тихо, сквозь сжатые зубы произнесла мать.

В поисках защитных вариантов сначала немыслимая чушь пронеслась в моей вялой после сна голове. Потом, как дробинка в пустой коробке, тупо застучала в висках единственная мыслишка: «Какие еще непонятные изощренные (как говорит сестра Люся) пакости не преминет сейчас свалить на меня мать?» В данную минуту, разумеется, я пеклась только о себе. Мое лицо приняло такой вид, будто я хотела извиниться за все свое проживание в этом доме, будто я своим отчаянием пыталась искупить перед матерью страшную вину. (Я постоянно чувствовала себя ребенком, пролившим чернила на белую праздничную скатерть. А тут такая ярость в глазах матери!) Поэтому я с очень вежливым заученным выражением испуганно ответила:

— Пятна с вчерашнего вечера.

— Как это случилось?

Голос матери при этом вздрогнул.

— Я не знала, что останутся следы, — бестолково пробормотала я первое, что пришло в голову, сквозь нервную дрожь пытаясь собрать все слова воедино, чтобы сформулировать разумное объяснение.

— Тебе больно? — ласково-зловещим тоном неумолимо продолжала допрашивать мать.

А в глазах смесь тоски, горькое ожидание.

Вопрос застал меня врасплох.

— Нет, — недоуменно ответила я, опять не поняв, к чему она клонит.

— А еще где-нибудь есть следы? — гневно выдохнула мать, указывая на юбку.

Лицо ее побелело. Оно-то и не позволяло мне перейти определенную черту, я не могла грубить. Не было ни желания, ни решимости возражать. «Ни к селу, ни к городу ее расспросы. Чего насела? Не боюсь ее. Хуже первого детдома не бывает. Пережила его и тут выдержу... По-видимому, дело дрянь, раз она так изводится и меня тиранит», — с тихим отчаянием думала я, настраиваясь на длительный, мучительный словесный поток.

Мать резким окриком привела меня в чувство.

— Юбка чистая. Да и чего ее жалеть? Она же старая, — испуганно вскинулась я и взъерошенно насторожилась.

Наверное, я брякнула что-то неуместное. Мать окинула меня оценивающим пристальным взглядом и, прищурившись, жестко с угрозой потребовала:

— Чего столбом стоишь? Изволь разговаривать. Ваньку валяешь? Не отпирайся, не юли! Садись и рассказывай, как все происходило.

Я вялым движением взяла со стула блузку и обреченным голосом объяснила, зачем смолила нитки, а затем провела шнуровкой по ладони, оставив широкий коричневый след. Возникла первобытная тишина. Время остановилось. Мать в ступоре. Ее бледное лицо на моих глазах превратилось в пунцовое, и она, ничего не говоря, выскочила из комнаты. Я поняла, что меня хотели ругать не за то, что запачкалась смолой. А за что тогда?

В голове наступило некоторое облегчение. А душу будто сухим сучковатым бревном процарапали. «Заморочила мне голову. Какая ерунда ей померещилась? Какие катаклизмы почудились? Как обухом по голове вопросами стучала. Страху попусту набралась! Невдомек мне: это случилось из-за моего прискорбного дремучего невежества или из-за ее нервов? Господи, подскажи, вразуми меня! Вдобавок ухитрилась с утра настроение испортить мне своим бредом. Досадно», — раздраженно размышляла я, не рискуя пока выходить из зала. Боялась снова невзначай попасть под горячую руку и навлечь на себя незаслуженный гнев.