Надежда

— Хорошая девушка для тебя — шлюха. Так как же ты тогда плохую обзовешь? Твои слова идут в разрез моему пониманию. Где хваленая мужская логика?

— Посуди сама, все логично: она ни с того ни с сего разозлила меня, и я ей тут же гадость сделал. Сама доигралась-допрыгалась. Я самый непритворный человек, — развязно отозвался парень.

Я опять поспешила вставить словечко:

— Она правильно с тобой поступила, ты заслужил. Зачем приставал?

— Это с твоей точки зрения правильно, — в недоброй ухмылке растянул губы Виктор.

— Погоди, не понимаю! Объясни, — напористо потребовала я.

За него ответила оскорбленная девушка:

— Знаешь, почему сильный человек бьет слабого? Потому что тот сдачи не может дать. Поведение Витьки — явление того же порядка.

— Заткнись! Как щас дам! — возмутился отвергнутый ухажер.

— А я не возьму! — фыркнула Людмила.

А ее подруга презрительно добавила:

— И за этих кому-то приходится замуж выходить.

— Я на все реагирую иначе. Говорю себе, что на дураков не обижаются. Они все равно не поймут моих переживаний. Я не доставляю удовольствия таким людям. Обхожу их стороной, — сыпала словами, как фасолью из сухих стручков, Фаина с улицы Гигант.

— Застрекотала! Зануда изрядная! Позлить захотела? Фасон держишь? Какие мы привередливые, с претензией на оригинальность! Брезгует нами! Сплошной выпендреж, черт побери! Людка его самолюбие задела, а он — по мозгам ее. Молодец! — взвился Славка, о котором по селу говорили будто он «свихнутый на девушках», а также снискал себе прочную славу дамского угодника и популярность шутника, хотя внешне был человеком ничем не примечательным.

— Я хочу найти достойного и не обязана тешить самолюбие твоего дружка. Меня не привлекают его манеры и пресловутая вежливость. А он по тупости и упрямству не хочет этого понять. Измазан своей глупостью с головы до пят и еще кичится этим, — сердито объяснила свой отказ Людмила.

— Футы-нуты ножки гнуты! Какие мы резвые да прыткие! Немыслимый гонор! Принца ей респектабельного подавай! Не желает довольствоваться малым, умного захотела! Забила себе голову всякой чушью! Поди, веришь в свою непревзойденность, в яркую звезду судьбы? Глупая! Каша в голове. Прикинь сама: некому здесь потакать, безвыходная у тебя ситуация. Нет, вы только на нее посмотрите! Кто из городских пацанов всерьез позарится? Разуй глаза. Признайся, страдаешь манией величия? Напрямик тебе говорю: не обольщайся! Сама со временем удостоверишься в моей правоте. Скороспелый твой вывод насчет Витьки. Нас тоже на арапа не взять. Не в том суть, что мы сомневаемся в твоем непогрешимом вкусе, главное то, что пренебрегаем им. Ты считаешь нас подлинными невеждами, воображаешь что твои мысли и чувства недоступны, непостижимы. Я же предпочитаю иметь собственное мнение: они нам просто неинтересны. Не очень-то и хотелось тебя понимать, — ощетинившись, с негодованием огрызнулся Славка, изо всех сил стараясь защитить своего дружка.

— Я тоже не гордилась бы дружбой с тобой. Странные у тебя понятия. Стыдно хвалиться нежеланием учиться, — решительно вмешалась я, пытаясь унять гулкую дрожь раздражения, но поглядывая на Витьку свысока.

— Отстань! Чего привязалась! Ну, прямо репей какой-то! Что бы тебе не помолчать! На твоем месте я бы поостерегся так разговаривать с нами. Что лыбишься? Смотри, получишь у меня авансом по кумполу или так по сопатке врежу, мало не покажется, — прикрикнул на меня Колька, самый молодой парень в их компании, этакий толстый, нескладный нелюдимый субъект.

Отчетливо помню, что еще год назад мне импонировало его каждодневное, траурное состояние замкнутого, молчаливого юноши. Мне представлялось, будто за непрезентабельной внешностью скрывается чистая яркая личность. А его мрачность, — наверное, результат перенесения тяжких страданий — принимала за глубину душевных чувств.

— Как права, так сразу уймись, отстань? — упрямо не сдавалась я.

— Не обращай внимания. Это у него возрастное. Пойдет в армию, там ему мозги на место поставят, — засмеялась Людмила.

— Ну вот, будете теперь спорить до второго пришествия! Зря срамите парня, зря на него «Полкана спускаете», — вступилась за молодого парня Фаина. — Коля, могу тебя утешить. Мама рассказывала, что в ее детстве многие ребята были хулиганистые, а повзрослев, стали отличными офицерами. Нашли приложение своей силе.

— Они, наверное, не были зловредными и глупыми, — ехидно предположила подруга Людмилы.

Посрамленный парень обиженно набычился и покраснел. Злобный, взъерошенный стал. На глаза наползла пелена гнева. Он их глубже под козырек кепки упрятал. Чувствую: щекотливая ситуация. Что-то нехорошее повисло в воздухе. Не знаю, чем бы закончилась перепалка, только со стороны Нижней улицы появился веселый, беззаботный Дмитрий. Увидел меня, подбежал, познакомил со своими друзьями и примирительно сказал: «Повздорили? Не надоело еще взахлеб орать на всю улицу? Шабаш! Хватит препираться и собачиться! Спокон веку это ни к чему хорошему не приводило».

Тема разговора сразу сменилась. Дмитрий, как всегда, оказался в центре внимания. А я иду и думаю: «Не в чести у хороших девушек Димкины друзья! Почему он дружит с ними и, говорят, очень даже ладит? Что их объединяет?»

Вскоре нам повстречался тощий как скелет никчемный верзила с ободранной щекой, похожий на обезьяну, которая уже никогда не превратится в человека. (Любимая шутка учительницы географии.) Я знала вульгарного, задерганного, постоянно взвинченного, вечно расхристанного, неухоженного, безалаберного Валерку и сторонилась. Он вызывал у меня отторжение. Меня пугали его тяжелые, от постоянного перепоя, мешки под глазами, мясистые нахальные губы и злая недоверчивая ухмылка. Задира, по пьяной лавочке он вечно ввязывался в драки. Бесноватый малый. Я видела в нем человека изуродованного судьбой. Поговаривали, что его отец был в городе «крупной шишкой». (А может, врут.)

— Откуда подвалил? С какого фронта припожаловал? Ну и видок у тебя! Выкладывай, где сподобился головой приложиться, где ухитрился разукраситься? С кем бодался? Почему раньше не доложился, не обмолвился? — встретил его Дима веселыми вопросами.

— В Лобановке воевал с Шуркой Малеем. Мы с ним накоротке, дружбаны. Можно сказать: не разлей вода. Я за него и в огонь и в воду.

— Сдается мне: ты приставлен к нему. Расскажи толком, что произошло. Вы сговорились с ним или случайно все вышло?

Разбитной и хвастливый Валера, будучи крепко под хмельком, не заставил себя долго упрашивать.

— Чужаков в тех краях целая шобла завелась. К нам повадились шастать. Ты наверняка слышал. Но мы редко сталкиваемся. Помнится, зимой гурьбой навалились. Памятная выдалась ночь... А тут Галка, лахудра чертова, мымра упертая, напрочь остыла к моему дружку Шурке. Отвергает любые поползновения с его стороны. Ну, он вдребезину, вдрубаря разругался с ней из-за Андрюхи. Тот пронырливый, настырный, рыжая бестия. Чудовищная образина, медведь-медведем! Психованный до чертиков, вредный, приставучий хлюст этакий. Зацепила Шуркина зазноба и его сердечко... Для куражу мы приняли забористого, на табаке настоянного самогону. Сначала нам хватало сил сдерживаться. Я ему говорю: «Чего по ней сума сходить? Мол, отвали, моя черешня! Отступись от Галки. Не трогай девку, оставь все как есть». Думал: мировой парень, а он ублюдок. Да, забыл сказать: трепло он к тому ж. Вечно ахинею несусветную несет! Наплел ерунды, а Шурка поверил, усомнился в Галке.

Поначалу Андрюха что-то вякал, тявкал, потом они поцапались, сцепились и давай всласть тузить-дубасить друг друга. Пришлось помочь Шурке. Сразились на совесть. Андрюха с неразлучным дружком был, с единственным, неповторимым. Некогда мне было хорошенько обмозговать дело. Сперва раздал по два увесистых тумака на брата, чтобы испробовали на себе мои кулаки. То разминка была. Потом я распалился, кол из плетня выхватил. Андрюха взъелся: «Гляди, куда «костылем» тычешь? А я уж озверел, ничего перед глазами не вижу. Кричу: «В дамки лезешь, зараза! Ты шибко умный, но и мы не лыком шиты. За нами не заржавеет! «Измывались от души, с диким сладострастием, с упоением. В общем, шикарная потасовка вышла! Здорово потрепали пацанов. Все крушили на своем пути. Выступили в варварском доисторическом великолепии! Навтыкали им здорово! Дали сокрушительный отпор проискам чужаков. Вот смеху-то было! Натешились вволю. Измордовали обоих. Они нам в подметки не годятся. Я сшиб Андрюху с ног, сгреб в охапку и пересчитал ребра, так он чуть концы не отдал. Его потом в больницу увезли. А дружка мы в болотце хорошенько покурнали. Нахлебался вдоволь! Но и Андрюха мастак в своем деле оказался: смирением не отличался, нюни не распускал, лягался с угрюмой свирепостью быка. Яркий фонарь мне под глаз засветил. Ничего, теперь не посмеет к Галке сунуться, — притопывая ногами, прицокивая языком и, корчась от хохота, рассказывал Валерка.