«Нагим пришел я...»

Барнувен ввел его в главный зал – некогда просторный салон, теперь превращенный в студию. Высокий потолок, большие продолговатые окна, самый лучший свет на северной стороне. Стены увешаны многочисленными рисунками, выполненными углем, белой, красной и черной пастелью, а также несколькими картинами, преимущественно копиями. В конце зала возвышалась платформа с широкой доской для рисования, за ней стоял человек. Перед доской находился станок для модели, несколько табуреток и примерно штук сорок тяжелых, с прямыми спинками стульев с мольбертами перед каждым, на многих из них стояли рисунки.

Студенты – все молодежь, что-нибудь от четырнадцати до восемнадцати лет. Огюст отметил это с облегчением – значит, он не будет слишком выделяться. Не было слышно ни шуток, ни разговоров. Он почувствовал, что здесь к делу относятся серьезно, что это не для безответственных или ленивых; здесь учатся зарабатывать на жизнь, чтобы избегнуть нищеты и не окончить свои дни безвестным бродягой в морге или в Сене, чтобы не оказаться без работы или чтобы не идти по стопам отцов.

У него бешено забилось сердце, когда Барнувен представил его Горацию Лекоку де Буабодрану, человеку, стоявшему на возвышении.

– Мэтр, это Огюст Роден, он хочет поступить в Малую школу.

Лекок внимательно посмотрел на Огюста. Это был темноволосый мужчина средних лет, с резкими чертами лица, потухшим взглядом, но когда что-то интересовало его, как сейчас Огюст, карие глаза его блестели, светились жизнью, ведь каждый новый ученик – это новый мир, новый вызов, рождение чего-то нового или – тут лицо его вновь помрачнело – новое разочарование. «Удивительное лицо, – подумал Огюст, – длинное, худое, высокие выдающиеся скулы, умный лоб и глаза, видящие все насквозь». Огюсту казалось, что взгляд Лекока гипнотизирует его. Мэтр его спрашивал:

– Вас интересуют изящные искусства?

– Да. – И как тот догадался? Барнувен сказал ему, что Малая школа готовит ремесленников.

– Где-нибудь учились раньше?

– Нет.

– Откуда вы знаете, что сможете стать художником?

– Я рисую с пяти лет.

– На полотне? – Лекок усмехнулся.

– На оберточной бумаге.

Лекок изумился, и Барнувен, который знал обо всем от Мари, поспешил объяснить.

– А, – сказал Лекок, – еще один бедный студент. Огюст кивнул.

– Почему вы не пришли к нам раньше?

– Я ходил в обычную школу, учил латынь и арифметику.

– Понапрасну теряли время?

Огюст с благодарностью взглянул на него. – Вы принесли какие-нибудь рисунки?

– Нет. Значит, меня не примут?

Ученик отвлек Лекока, и он не ответил, а Барнувен прошептал:

– Осел, конечно, примут. Тут нет экзаменов и за обучение не платят. Ему надо знать только, в какую группу тебя поместить.

Лекок вновь обратился к Огюсту – тот стоял напуганный и одновременно завороженный – и резко сказал:

– Всех моих студентов можно разбить на две группы. Одни – прирожденные служаки, которые хотят изображать только прямые линии, хотя таковых и в природе не существует. Хотят рисовать в соответствии с правилами, хотя в жизни нет правил. Эти обычно добираются до Большой школы, где занимаются тем, что подражают классикам. Их следовало бы передушить еще при рождении. Но мне приходится учить их в этой свободной республике искусств. Вторые– их немного, и нельзя предсказать, откуда они появятся, – пытаются смотреть на вещи своими глазами, иметь свое мнение, на манер Рембрандта. Большинство художников смотрит на мир глазами своей семьи, своих учителей, своих хозяев, глазами общества, в котором они живут. А вторые, те, что идут по стопам Рембрандта, учатся игнорировать их мнение и смотреть на все своими собственными глазами.

Огюст был в отчаянии. Он видел так мало, так плохо. Никогда ему не попасть в Большую школу, никогда не будет он выставляться в Салоне, единственном месте, где можно продать картины, никогда ему не подняться до уровня Малой школы, которую сейчас олицетворял Лекок.

– Но вы, конечно, считаете, что в искусстве должна быть тишь и благодать, – сказал Лекок.

– Почему же? Я ведь не имею о нем никакого представления.

– Значит, вы сами определите свой уровень, – равнодушно сказал Лекок. – Научитесь подражательству, станете поклонником прямых линий.

Лекок уже было отвернулся от него, когда Огюст воскликнул:

– Мой отец считает меня идиотом, потому что я хочу попасть сюда! Но мне надо попасть! Я не знаю, почему, но надо. И я могу рисовать. Я знаю, что могу.

Лекок улыбнулся: что ж, мальчик хотя бы умеет сердиться.

– Так рисуйте, – сказал он.

Огюст повернулся за советом к Барнувену, но тот с таким превосходством и высокомерием пожал плечами, что Огюст не мог этого стерпеть. Он сел на свободный стул и взял черный пастельный карандаш. И хотя все было незнакомым, непривычным, растерянность его прошла, как только лицо Барнувена стало вырисовываться на бумаге. Огюст не мог думать ни о чем другом, и, когда Лекок неожиданно остановил его, он разочарованно сказал:

– Но я же еще не кончил.

– Достаточно. – Лекок рассмотрел рисунок, затем взглянул на Барнувена: – А ваш друг не из льстецов.

Барнувен посмотрел на свой рот на рисунке, привлекательный и одновременно несколько хитроватый, и объявил:

– Примитивно. Мазня. Совсем не похоже. Лекок сказал:

– Но он вас таким видит.

– Это шутка неудачная, – ответил Барнувен.

– Прости меня, – негромко сказал Огюст. – Я вовсе не хотел нарисовать карикатуру.

Барнувен великодушно махнул рукой в знак прощения, а Лекок сказал:

– Это не карикатура. Как ваше имя, юноша? – Роден. Огюст Роден.

– В следующий раз, Роден, когда будете изображать столь элегантного молодого франта, пользуйтесь пером для тонких линий. А то тут слишком много размазанных пятен.

– Я никогда не рисовал пером. У меня нет денег.

– Потом купите. У вас дело пойдет, даже без единого су. Отлично.

– Благодарю вас, мэтр.

– Вы будете заниматься в утреннем классе вместе с начинающими.

– Я думал… – Огюст остановился, не в силах продолжать; он хотел что-то сказать, но ему было неловко.

– Вы думали, дорогой друг, что принадлежите к ученикам второго типа, к Рембрандтам. Это еще надо доказать. Времени у вас хоть отбавляй. А пока будем учиться рисовать, и только рисовать. Этого умения нам всем недостает. И вам тоже, Барнувен, – добавил Лекок, заметив недовольство на его лице.

Барнувен сказал:

– Я стараюсь изо всех сил.

– Все мои ученики стараются, – назидательно сказал Лекок. – Стараться каждый может.

2

Огюст решил с первого же занятия взяться за дело, не щадя себя, и все же чувствовал неуверенность. Занятия шли с восьми утра до полудня, в классе было сорок учеников. Лекок объявил, что прежде чем присоединиться к другим, занятым копированием рисунков Буше, он обязан доказать, что может рисовать по памяти. Это было испытанием для всех начинающих, которые мечтали стать художниками. Учитель сказал: «Это развивает наблюдательность», – и, казалось, позабыл о нем, но Огюст чувствовал, что он проверяет его и скорее проверяет настойчивость, чем умение.