«Нагим пришел я...»

Но прошел еще не один день, прежде чем Огюст закончил ноги.

Никогда прежде Пеппино не видел у статуи такого широкого шага. И, уже одеваясь, – он весь вспотел от такого упорного хождения, – Пеппино спросил:

– Маэстро, неужели у меня действительно такая походка?

– Да. Когда я представляю вас Иоанном.

– И вы думаете, публика этому поверит? Огюст посмотрел на этот шаг в вечность, отпил глоток «Контро», принесенный Розой, предложил ликера натурщику и спросил:

– А вы сами верите?

Пеппино поднес рюмку к губам и сморщился, ему хотелось, чтобы ликер был итальянским, а не французским.

– Прямо не знаю, чему теперь верить, – ответил он. – Если бы мне сказали, что я буду целый год работать на человека, который задолжал мне сто франков, я бы не поверил. Но ведь это именно так.

– Я заплачу. Ведь я уже расплатился с вами за урочные часы.

– Но мы всегда перерабатываем. И потом вы меня слишком раздели.

– Иного пути не было. Пеппино широко взмахнул руками:

– Но вы меня голым выставили напоказ!

– Выбор был только такой: либо обнаженный, либо одетый.

– Но что скажут мои друзья?

– Что вы настоящий мужчина.

– Но ведь предполагается, что я святой! Огюст улыбнулся ему в ответ:

– А вы им и были, раз терпели такого тирана, как я.

– Вы устали, маэстро.

– А вы не устали, Пеппино?

– Basta! Когда мы начнем работать над новой фигурой?

Огюст воспрянул духом. Пеппино послужит прекрасной моделью для Адама.

Работа близилась к завершению, и в эти последние дни, с новым приливом сил, Огюст закончил лицо. Он с особой тщательностью вылепил величественные и гордые черты человека, освещенные огнем негасимой веры. Рот был приоткрыт, волосы падали на плечи, как у Пеппино, борода была короткой, но выразительной. Поднятая голова придавала Иоанну величие, и весь он был во власти веления свыше.

Вот и все, остались только руки. Огюст работал над ними много дней, пока руки натурщика не сводило от холода, так что он едва мог шевелить пальцами. Пальцы коченели, руки не сгибались в локтях. Он перестал разглагольствовать. Как-то раз Пеппино пришлось простоять без движения несколько часов подряд, пока Огюст делал наброски и лепил, не останавливаясь ни на минуту. Пеппино держал руки именно так, как приказал Огюст.

Огюст бормотал себе под нос:

– Ваяние требует самоотречения. Чтобы вылепить пару рук, нужна сотня вариантов.

Солнце спустилось за горизонт, темнело. Тени все ближе подкрадывались к неподвижной модели и к статуе «Иоанна Крестителя». Огюст работал лихорадочно, словно наперегонки с темнотой. Внезапно остановился, обошел вокруг статуи, вглядываясь в нее через сгущающуюся тьму. А Пеппино был все так же неподвижен. Он промерз до костей и не сомневался, что с руками eго и ногами все кончено. Но вдохновение маэстро передалось и ему.

Огюст увидел фигуру В профиль. Этот Иоанн не оставлял равнодушным, он олицетворял собой определенную идею, он недаром прожил жизнь. Огюст смотрел на Иоанна Крестителя с чувством внезапного преклонения. Все-таки ему удалось воплотить свой замысел. Он готов был молиться на этого человека.

Пеппино был тоже поражен. Это был святой, но как отличался он от всех святых, которых он когда-либо видел! Грубо вытесанный, но совсем человеческий, непреклонный, откровенно обнаженный и все же святой. В нем чувствовалось движение и дыхание жизни, он выражал идею без тени идеализации. Благоговение охватило Пеппино. Никогда прежде не был он так близок маэстро. Итальянец и не представлял, что может выглядеть таким благородным, вдохновенным, сильным.

Огюст, заметив слезы в глазах натурщика, порывисто обнял Пеппино, расцеловал в обе щеки.

– Фигура закончена? – спросил Пеппино.

– Закончена. И я доволен. – Впервые Огюст не сомневался в своем успехе [64] .

3

Когда «Иоанн Креститель» был отлит в бронзе, Огюст отправил статую вместе с «Бронзовым веком» на рассмотрение жюри Салона 1880 года. Почти два года пролетели в работе над «Иоанном», а он и не заметил; и его самого удивило спокойствие, с которым он ждал приговора. Огюст возобновил работу над «Идущим человеком» и исподволь занялся «Адамом» – Пеппино служил моделью для обеих фигур. Он никому не показал «Иоанна» – ни Лекоку, ни Буше.

64

Статуя Иоанна Крестителя была выполнена в гипсе еще в 1878 году. «Идущий человек», по-видимому, послужил для нее этюдом. Кто был моделью этой статуи, до сих пор в точности не установлено. По одним сведениям для головы Ион-на позировал писатель и художник-любитель Даниелли. По другим– моделью Родена был итальянец Пиньятелли, и в дальнейшем не раз позировавший скульптору. По-видимому, именно его имеет в виду Вейс.

Огюст больше года не виделся с ними и был уверен, что его позабыли, но как-то в воскресенье Буше пришел к нему в мастерскую и выразил желание поговорить со скульптором наедине. Огюст согласился, но не отпускал Пеппино, а попросил подождать.

Огюст заподозрил, что Буше пришел сообщить плохую новость, что обе статуи отвергнуты, и сделать это как можно тактичнее.

Буше остановился в дверях мастерской, он чувствовал себя неловко. Огюста, видимо, не радовало его появление.

– Ваше новое произведение полно жизни, – сказал Буше. – А в голове Иоанна есть нечто от Данте.

– Я стремился передать характер Иоанна Крестителя.

– Понимаю. Но лучше бы назвать статую «Данте».

– Что еще стряслось?

– Ничего не стряслось, – ответил Буше.

– Что-то не так. Не отрицайте.

– Вы все свое, Роден. Вечно вам мерещатся неприятности.

– Но почему у вас такой извиняющийся тон?

– Мне нравится «Иоанн». В нем и могучая мужественность греков и гордая преданность вере.

– Значит, вновь отвергли, – Огюст повернулся к Пеппино, полный решимости никогда больше не связываться с Салоном.

– Нет. Не совсем так! – воскликнул Буше. – Но поскольку статуя изображает святого, то считают уместным добавить фиговый лист.

– Вы говорили, следующая моя работа будет принята без единого возражения.

– Так и будет. Если добавите фиговый лист. Ну прошу вас, дорогой друг. Микеланджело так всегда поступал, когда лепил Христа. И вам это тоже ничего не стоит. Красота и мощь статуи от этого не убавятся.

Огюст устало вздохнул, и, хотя ему хотелось просто прогнать Буше за эту предательскую уступчивость, он все же сказал:

– А «Бронзовый век»?

– Будет выставлен снова.

– Но я его не стану прикрывать. Он не святой.

– Этого и не требуют.

Огюст, во власти жестокой нерешительности, бросил взгляд на ожидающего Пеппино и вспомнил, сколько он задолжал натурщику.

– Для меня будет большим ударом поменять что-то в «Иоанне Крестителе», – пробормотал он.

– Зачем же менять! – закричал Буше. – Задрапируйте его! Все драпируют фигуры, когда лепят святых или Христа. А вы-то чем лучше других? Господи! – Буше вышел из себя и кричал в полный голос– Гийом просил от вас религиозный сюжет, вы сделали, и я поймал его на слове, заставил выполнить обещание, так нет же, вы начинаете упорствовать. Я целых три года ждал этой возможности, а теперь вы уперлись из-за пустяка!