«Нагим пришел я...»

Инспектор из Школы изящных искусств, мосье Габриэль Пантен, представился и ждал, что скажет скульптор.

Стройный, темноволосый мужчина, инспектор оказался гораздо моложе, чем ожидал Огюст; ничто не ускользало от внимательного взгляда его карих глаз. Скульптор подвел его к «Вратам».

Наступила длительная пауза: инспектор столь пристально рассматривал «Врата», что Огюст забеспокоился.

– Они еще не закончены, не так ли? – спросил инспектор.

– Нет. Это рабочая модель. – При мысли, что он опять во власти Школы изящных искусств, Огюсту стало не по себе.

– Сколько еще потребуется времени, как вы полагаете?

– Год. Два. Может быть, три.

– Вы говорили то же самое три года назад.

Как объяснишь инспектору, что тогда он и сам в это верил, а вот до сих пор блуждает в темноте, мучается в собственном аду.

– Несколько лет ничего не значат. Музей декоративных искусств ведь не закончен.

– Школа изящных искусств считает, что нужно назначить окончательный срок, раз и навсегда.

– Но я не получал больше денег. Вы тоже не выполняете свои обязательства.

– Вот как? – На лице инспектора появились удивление и даже легкое смущение. – За последние годы у нас было столько смен кабинетов, видимо, отсюда и недосмотр.

– Из-за этой работы я влез в долги.

– Печально, но это не должно вас беспокоить.

Огюст чуть не вспылил, хотелось послать инспектора и всех чиновников ко всем чертям, сказать, что он не пропадет и без них. Но мысль об отказе от работы над «Вратами» была невыносима, а тут без официального одобрения не обойдешься. Во что он только впутался! Надо уметь хитрить, а он слишком прямолинеен. Огюст стоял в угрюмом молчании. Габриэль Пантен осмотрел мастерскую, где кипела работа.

– Вы работаете здесь и над другими вещами?

– Да, – отрезал Огюст. – Но «Врата» – главное.

– Если вы получите следующую сумму, скажем, через месяц, сколько понадобится времени, чтобы закончить?

– Три года. Не больше. Если мне заплатят сполна. Я обещаю.

Инспектор смягчился, улыбнулся и сказал:

– Фигуры прекрасны. Они выгодно отличаются от холодных обнаженных классических скульптур. Ваши «Врата» передают подлинную атмосферу ада. В них таится нечто мрачное, они вызывают ужас, ваш замысел грандиозен. Мне не нравится сидящий наверху поэт, но Уголино с ввалившимися глазами несомненно хорош – в нем есть что-то влекущее и одновременно пугающее.

Огюст проговорил, запинаясь от изумления!

– Но мне казалось, Школа, ее взгляды…

– Меня направил к вам Антонен Пруст. – Вот как!

– Идя к вам, я боялся увидеть огромную фреску, населенную беспорочными Венерами и Аполлонами, угодившими в ад по недоразумению. А вместо этого, как правильно сказал Буше, ваши ню действительно голые. Это не какие-то сонные, безгрешные, академически правильные фигуры, а свободные, в непринужденных позах, чувственные тела. Ничего удивительного, что провинциалы шокированы. Ваш «ад»– это вихрь мучительной, корчащейся от боли похоти. Он будет поражать, но и приковывать к себе внимание.

– А как насчет оплаты? – пробормотал Огюст.

– Это настоящее произведение искусства. Я внесу предложение о немедленной выплате вам дополнительной суммы.

2

Инспектор Габриэль Пантен сдержал свое слово. Вскоре Огюст получил очередную сумму – три тысячи франков, а когда вслед за ней последовала третья выплата, в четыре тысячи, он уже твердо знал, что будет и еще, хотя к тому времени получил в общей сложности больше, чем было условлено. И он молил про себя: «Господи, дай мне силы оправдать это доверие». Его озадачило такое великодушие, но Буше разъяснил: по Парижу ходят слухи, будто роялисты-клерикалы сговариваются уничтожить «Врата ада», и слухи о заговоре всколыхнули общественное мнение и увеличили число сторонников «Врат».

– Неизвестно, откуда эти слухи, – сказал Буше, но в глазах его зажглись лукавые огоньки, когда он заговорил о том, что у «Врат» теперь куда больше защитников, которые желают их завершения. – Теперь можете не спешить. Я уверен, что вы получите еще деньги и сможете работать над «Вратами» с присущим вам усердием. Хоть всю жизнь, если хочется. Можете хоть четыре раза все переделывать.

Огюст сердито ответил:

– Господи! Думаете, я развлекаюсь? – Широким взмахом руки он указал на «Врата» и груды фигур, заполонивших мастерскую. – Думаете, мне нравится работать до изнеможения?

– Вы действительно совсем угнетены, – заметил Буше.

– Прибавьте-самим собой, дорогой друг. Худший вид угнетения.

– Вы слишком перегружены. Может, снимете часть груза?

– Что вы хотите сказать?

– У меня есть студентка, которая хочет у вас учиться. Молодая женщина, Камилла Клодель, талантливая, честолюбивая, усердная и…

– Я не хочу учениц. Хватит с меня забот с натурщицами. А теперь еще маленький Огюст и другие из учеников, помоложе, пялят на них глаза.

– Не позволяйте им расхаживать по мастерской в голом виде.

– А как тогда добьешься естественности? – Огюст был огорчен. – Нет, Буше, я знаю, вы желаете мне добра, но женщину в ученицы мне не надо.

– Она очень талантлива.

– Почему же она не хочет учиться у вас?

– Говорит, что хочет работать только с Огюстом Роденом, ни с кем другим.

Огюст проворчал:

– Нет времени. У меня и так много учеников.

– Она может и позировать. Девушка очень привлекательная. По-моему, вас заинтересует ее фигура и голова.

– Посмотрим, – нетерпеливо сказал Огюст, не зная, как отделаться от Буше. – Как, вы говорите, ее зовут?

– Камилла Клодель. Она училась у меня, но, увидев ваши работы, считает мои просто безделушками.

– Мне нужен секретарь. Пусть придет завтра. На пять минут. Она образованна?

– Пожалуй, даже слишком для женщины, да еще молодой.

– Хороший секретарь мне необходим.

– Может быть, в этом она вам тоже поможет, в отплату за учение.

– Я не беру на себя никаких обязательств, – резко сказал Огюст, – у меня и так много учеников. – И вдруг его осенило – понял, что не удовлетворяло его во «Вратах». – Времени у меня в обрез. Пусть зайдет завтра на пять минут. Запомните. Это все. – Он повернулся к фигуре поэта на тимпане. Фигура была слишом хрупкой. А для тимпана «Врат» нужны мощные, трагические фигуры, которые станут ключом для всей композиции. – Где маленький Огюст? – крикнул он. Но никто не знал. Ему бы сейчас Пеппино и Сантони. Хорошие модели – вот что ему нужнее всего. Он так ушел в свои думы, что забыл проститься с Буше.

3

Огюст очень удивился, когда назавтра Буше привел Камиллу Клодель, Он совсем забыл о ней, работая над фигурой поэта. Маленький Огюст позировал, но фигура сына была юношески слабой, недоразвитой. Да еще, как на грех, сын опоздал на сеанс и никак не мог сосредоточиться, заглядываясь на новеньких натурщиц. Огюст не любил, когда его прерывали, беспокойства сегодня и так уже больше чем достаточно, но внешность Камиллы поразила его.

Она красива, подумал он, ощутив внезапное волнение. После Мадлен у него было несколько возлюбленных, и все они были привлекательны, но меркли рядом с этой молодой женщиной. Сколько в ней изящества, элегантности. Какая великолепная осанка и голова. В чертах лица столько гармонии. Глаза светлые, серо-голубые, как на изумительных портретах Боттичелли. Его вдруг охватил страх. Последние месяцы он трудился, как отшельник в пещере, лишь время от времени забываясь с Розой – другие были как лекарство, раз в неделю, чтобы стимулировать кровообращение и восстановить энергию, – а появление этой молодой женщины напоминало ему, что он еще мужчина, полный страстей и желаний.