Наш дом стоит у моря

Я насторожился.

— Вот что… — сказал Ленька. — Нужно достать оружие. Пистолет ты, конечно, достать не сможешь, а вот нож… Помнишь, тот длинный нож с деревянной ручкой? Мама его всегда на кухне держит, в столе. Притащить, понял?

— Понял, — хмуро ответил я. — И это все?

— Все, — сказал Ленька, вставая и подталкивая меня к двери. — Завтра утром ждем тебя здесь. Пока.

Злой и обиженный, шел я по улице. Ленькино задание меня не утешило. Они, значит, к нашим, а я здесь оставайся. Да если он хочет знать, я могу не только нож достать, а самый настоящий шмайсер у румын стащить, когда они греются на солнышке в парке… Эх, сделать бы сейчас что-нибудь такое, чтобы Ленька, узнав, сказал: «Напрасно я его не взял с собой: он был храбрый малый».

И вдруг я увидел немца.

Длинный, худой, в очках, он шел мне навстречу. Он, видно, здорово устал, этот немец, — шел медленно, сгорбившись, шаркая по тротуару пудовыми сапогами с короткими запыленными голенищами. Спереди, через шею, висел у него шмайсер и болтался на ремне плоский закопченный котелок.

Когда немец поравнялся со мной, я вдруг, не отдавая себе отчета в том, что делаю, остановился перед ним, сделал ему пальцами нос и одним духом выпалил:

— Немец-перец-колбаса!

Для большего эффекта я покрутил еще перед остолбеневшим фашистом языком: «Колбаса!» — и, втянув голову в плечи, бросился в ближайшую подворотню. «Сейчас раздастся выстрел, и меня убьют. Может быть, ранят. И пусть тогда Ленька…»

Но во дворе мне пришлось остановиться: никто за мной не гнался. Я перевел дыхание, прислушался, осмотрелся вокруг. Двор был пуст. Тогда я бросился обратно к воротам и выглянул на улицу.

Немец по-прежнему шел себе дальше. Ошарашенный, я долго смотрел ему вслед. На спине у него ходили острые выпуклые лопатки.

Ночью нас разбудили взрывы. Стены дрожали, в буфете танцевала посуда.

Мама быстренько помогла мне, сонному, одеться, и мы сошли вниз, в подвал.

В подвале было темно. Но чувствовалось, что здесь уже есть люди, много людей. Шепотом переговаривались, и чей-то голос повторял при каждом взрыве: «Ой, боженьки, боженьки… Ой, боженьки…»

Сидели мы долго. И я заснул у мамы на коленях.

Приснилось мне, будто мы с Ленькой шарим по нашей кухне и никак не можем найти тот самый нож с деревянной ручкой. И вдруг Ленька как закричит: «Нашел! Нашел!..»

Я вздрогнул и проснулся. Это действительно кричал Ленька. Но только не «нашел», а «наши».

— Наши! Наши пришли! — орал мой брат где-то там, у самого выхода.

Подвал загудел, зашевелился. Все бросились на улицу.

— …Ушел, сволочь! Неужели ушел?! — Ленька метался по двору.

Обыскали мы чердаки, крыши соседних домов — Жиздры нигде не было, исчез.

НАШИ!!!

В садике под разлапистыми кронами расположилась на траве полевая солдатская кухня. Мы, конечно, со своими кастрюлями тут как тут.

— Спокойно, граждане, спокойно. Не толпись! Соблюдай дисциплину! Всем хватит, — командовал пожилой повар в белом колпаке.

Черпак у повара огромный, с каску.

Здесь же, возле кухни, мы встретили Витьку Гарапилю из дома Павлова. Гарапиля побожился, что «собственными глазами видел, как ваш Жиздра чухал в сторону Большого Фонтана на своих двоих, пешим».

— «Наш»! — разозлился Ленька. — Тоже нашел нашего. По шее за такие слова… Ладно, я его из-под земли выну.

Прибежали с огромной эмалированной кастрюлей Мишка и Оська Цинклеры, подпольщики наши. Заметались вдоль очереди: где бы пристроиться?

— Сюда! Сюда идите! — крикнул Ленька и поставил их между собой и Гарапилей.

Жоркина очередь подошла раньше. Мамалыга мигом опорожнил свою кастрюлю и снова пристроился к хвосту очереди.

— Лопнешь, Мамалыга! — крикнул ему Ленька.

Мамалыга обиделся:

— Что, я не имею права за два года хоть раз хорошенько похряпать? Да, не имею? — ударил он себя кулаком в грудь.

— А я что, возражаю разве? — ответил Ленька. — Просто, говорю, лопнешь…

— Спокойно, ребята, спокойно, всем хватит, — утихомирил их повар, не переставая работать черпаком.

Мишка и Оська набрали борща, подхватили свою кастрюлю за уши и бегом домой, бабку кормить.

А мы с братом поели тут же, в садике. Домой нам было идти незачем — мама еще с утра побежала к себе на завод.

Соловей тоже уволок свою кастрюлю — матери, значит, и Тайке. Сказал, выйдет через полчасика.

Пока мы его ждали, Мамалыга опять ухлебал свой борщ и снова пристроился к очереди.

— Это я для бабки, Лень, — оправдывался он, встретив Ленькину улыбочку. — Честное слово, для бабки!

Вернулся Соловей, присел рядом с нами на траву и сказал:

— Может, прочешем Фонтан, а?

— Можно, — согласился я.

— Нужно, — поправил меня Ленька и повернулся к Мамалыге, возле которого дымилась полная кастрюля борща. — Ты как?

— Лень… Леня… — тяжко засопел Мамалыга. — В другой раз, а? Завтра? Завтра мы не только Фонтан, мы всю Одессу прочешем. А, Лень?

— Ясно, — произнес Ленька и поднялся. — Пошли, Солова…

И мы пошли. Одни пошли, без Мамалыги.

Начав с первой, мы пешком прочесали все станции Фонтана.

Отбиваясь от голодных собак, мы заглядывали во дворы, шарили по садам, но Жиздры нигде не было. А станций этих на Фонтане шестнадцать. Уже сгущались сумерки, когда мы наконец вышли к последней и очутились у высокой башни заброшенного маяка.

Башня стояла на обрыве. Обрыв утюгом выступал в море.

Вдруг как-то сразу стемнело, и начали свою работу сверчки. Мы с Вовкой присели отдохнуть на холодных гранитных ступеньках маяка, но Ленька поднял нас и поволок наверх по крутой винтовой лестнице. И мы очутились в круглой стеклянной макушке маяка.

Казалось, мы находимся в большом аквариуме высоко над землей. Было видно, как внизу, под нами, серебристая лунная дорожка делит море на две равные половины. И даже звезды были видны отсюда, и огоньки Одессы, далекие-далекие.

И вдруг все озарилось ярким голубым светом. Наши тени поползли вверх по стеклянным стенам, и мы догадались, что это салют в городе. Салют в честь освобождения. На Пересыпи, на Приморском бульваре, на Куликовом поле вспыхивал, рассыпался огнями город. И вместе с ним салютовали корабли, стоявшие на рейде: «Мы вернулись к тебе, Одесса! Мы вернулись!»