Наш корреспондент

Не отрывая глаз от замполита, боясь пропустить хоть одно слово, слушал боец заключительную часть приказа. Незаметно для себя он кивал головой в знак согласия с там, что читал Барамишвили. «Точно выполнять приказы командиров… Не отдавать врагу ни одной пяди нашей земли… В обороне проявлять упорство и стойкость… В наступлении — решительность… Мстить беспощадно немецким захватчикам за кровь и слезы наших жен и детей, матерей и отцов, братьев и сестер…»

Барамишвили закончил чтение. И почти в тот же момент раздался резкий крик наблюдателя:

— Танки!

— По местам! — оглушительно рявкнул Чанцев над самым ухом Серегина и первым выскочил из блиндажа. Бойцов будто выдуло ветром.

Серегин выбежал вслед.

— Сюда! — крикнул ему Барамишвили, сворачивая в боковой ход.

Они оказались среди раскинутых веером стрелковых ячеек, в которых стояли, прильнув к винтовкам, бойцы. Барамишвили остановился у амбразуры, замаскированной бурьяном, и сильной рукой притянул к себе Серегина.

— Смотри, корреспондент, смотри! — возбужденно сказал он. — Худшего момента для контратаки они не могли выбрать.

Впереди расстилалось пустынное, густо испещренное оспинами воронок поле боя. Вдали угадывались вражеские окопы, а за ними из невидимой лощины выползали танки. Передний, сверкнув отполированными траками, перевалил через окопы. Чуть отставая от него и беспокойно поводя черным зрачком орудийного дула, двигался второй, а из лощины уже выглядывала башня третьего. Из окопов выскакивали вражеские солдаты и бежали рядом с танками, стараясь укрыться за их корпусами.

Должно быть, артиллеристы внимательно наблюдали за противником, потому что не успели танки пройти и нескольких десятков метров, как над полем прошумел ураганный ветер и за немецкими окопами у невидимой лощины встала черная стена разрывов. Сквозь эту стену уже не мог пройти больше ни один танк. Ветер дунул еще и еще раз. Вдруг передний танк странно сплющился, стал плоским, как жаба: удачным попаданием у него сорвало башню. По линии наших траншей прокатился торжествующий крик. Все это произошло в считанные секунды. Теперь только один танк двигался вперед, и за ним продолжали бежать солдаты. Наши молчали, выполняя переданный по линии приказ: без команды не стрелять.

В промежутках между орудийными выстрелами ясно слышался лязг гусениц танка и топот ног приближающихся немцев. Напряжение нарастало. Серегину показалось, что еще немного — и будет поздно: эта железная махина вместе с солдатами ворвется в окопы.

— Почему не стреляют? — нервно спросил он.

Как бы в ответ послышалась повторяемая командирами взводов команда:

— По гитлеровским захватчикам, в пояс, часто — огонь!

И справа и слева затрещали частые винтовочные выстрелы, посыпалась пневматическая дробь пулеметов. Огонь поражал гитлеровцев почти в упор; набегающие из глубины поля спотыкались о трупы тех, кто был впереди.

В шуме стрельбы неслышно, как мячик, взлетела противотанковая граната и легла под левую гусеницу танка. Взрыв был совсем негромким; танк сделал крутой поворот налево и стал боком. В него тотчас же полетело несколько бутылок с горючим.

Гитлеровцы по инерции еще бежали. Но, видимо, они уже поняли, что атака сорвана. Бег у многих замедлился, и они, трезвея, стали поворачивать обратно.

По нашей линии прокатился подхваченный десятками голосов крик. Лейтенант Барамишвили, вскочив на бруствер, взмахнул зажатым в левой руке оттиском и тоже закричал высоким, звенящим голосом. Серегин не отставал от него. Чувство, которое томило его еще этой бессонной ночью, требуя выхода, толкнуло его вслед за Барамишвили.

Бойцы роты Чанцева бросились из окопов. Серегин постиг замысел расчетливого командира: допустить гитлеровцев как можно ближе, дезорганизовать их огнем и, опрокинув, на их плечах ворваться в немецкие окопы.

Контратака шла в молчании. Слышен был только грузный бег десятков ног, частое дыхание бегущих да короткие вскрики настигаемых врагов. Неожиданно ударили немецкие пулеметы. Гитлеровский командир, увидев, что его солдаты возвращаются не одни, должно быть, решил, что их жизнь — не слишком дорогая цена за линию обороны. И он приказал открыть огонь, не считаясь с тем, что пострадают прежде всего немецкие солдаты. Огонь был сильным, но он уже не мог остановить атакующих.

Барамишвили упал, не добежав нескольких шагов до немецкой траншеи. Он силился что-то сказать наклонившемуся к нему Серегину и не смог. Глаза его помутнели и закрылись. Подбежали бойцы. Серегин с их помощью втащил лейтенанта в очищенную от немцев траншею. Лейтенанта посадили, прислонив спиной к стенке окопа. Несколько голосов крикнули санитара. Отстраняя бойцов, стремительно подошел разгоряченный Чанцев.

— Гоги, очнись, очнись, дорогой! — ласково и тревожно сказал он.

Барамишвили с усилием открыл глаза.

— Пройдет… Ничего… — шопотом сказал он и опять опустил синеватые веки.

— Жив! Ерунда. Будет жить! — сердито закричал Чанцев и устремился дальше. Его зычный голос послышался уже издалека: рота развивала успех. Подошедшая санитарка стала расстегивать выцветшую гимнастерку лейтенанта, на которой медленно расплывалось бурое пятно, а Серегин разжал судорожно стиснутые пальцы Барамишвили и бережно, как святыню, взял смятую и залитую кровью газетную страницу.

Глава одиннадцатая

1

Эрих Вайнер проснулся с тяжелой головой. Полуголый вышел во двор, вымылся до пояса ледяной водой, растерся жестким мохнатым полотенцем. Размышляя о событиях вчерашнего вечера, он вспомнил кельнершу. Как эта девка очутилась здесь? Если только это она, надо сказать, чтобы ее проверили. Хотя, пожалуй, стоит съездить в столовую пообедать и взглянуть на эту девку при дневном свете, чтобы не ошибиться.

Остатки хмеля быстро выветрились из головы Вайнера.

Летчики, встретившие его в строю на аэродроме, выглядели браво. Крепкие, испытанные парни. Вайнер гордился ими.

Утро было свежее, безветренное и обещало теплый день. Над влажным полем аэродрома поднимался розовый пар. Осиные рыльца «мессершмиттов» хищно высовывались из капониров, насторожив усики пропеллеров.

Работы предстояло много. Вайнер знал, что на Кубань стянуты огромные воздушные силы. — Правильная тактика, чорт побери! Иметь подавляющее превосходство в воздухе, как это было в прошлом году, — значит обеспечить победу.

Однако в тот же день он почувствовал, что по сравнению с прошлым годом кое-что изменилось.

Из первого же вылета не вернулись два летчика.

Один из них был любимцем командира эскадрильи. Мрачный, как грозовая туча, Вайнер вылетел сам, чтобы отомстить. «Мессершмитт» круто набирал высоту. Рядом, будто привязанные невидимой ниточкой, летели два ведомых. Утренняя дымка уже растворилась в горячих солнечных лучах. Воздух стал сухим и прозрачным, лишь высоко-высоко на бледно-голубой поверхности неба всплывали легкой пеной белые хлопья облаков. С той высоты, на которую поднялся Вайнер, земля была похожа на цветную карту без надписей и отметок. Справа, сливаясь с небом, голубело море. Глядя на распростертые внизу поля, станицы, горы, Вайнер, как всегда во время полета, проникся опьяняющим чувством. Он твердо знал, что в воздухе ему никто не может противостоять. Когда-то он побаивался английских летчиков, но оказался сильнее. Американцев он тоже бил. А русские, что ж… Наверно, они не лучше.