Шрифт:
Книга третья
(окончаніе)
X
Шпіоны
— Итакъ, миссъ Ренъ, мн не удастся васъ убдить, чтобы вы одли для меня куклу? — сказалъ Юджинъ Рейборнъ.
— Нтъ, — рзко отвчала миссъ Ренъ. — Если вамъ нужна кукла, сходите въ магазинъ и купите.
— Такъ, стало быть, — продолжалъ шутливо-жалобно мистеръ Рейборнъ, — стало быть, моя очаровательная юная крестница въ Гердфордшир…
— Въ сумбуръ-шир — хотите вы, кажется, сказать, — ввернула миссъ Ремъ.
— … будетъ
— Если для вашей очаровательной крестницы, которую поистин можно поздравить съ такимъ милйшимъ крестнымъ папашей… если для нея есть выгода знать, что придворная швея знакома со всми вашими штуками и повадками, такъ можете передать ей это по почт съ моимъ глубочайшимъ почтеніемъ, — отвчала миссъ Ренъ своему собесднику, тыкая противъ него въ воздухъ иглой.
Миссъ Ренъ прилежно шила при свт свчи, а мистеръ Рейборнъ, наполовину забавляясь, наполовину раздражаясь ея сердитыми отвтами, праздно, съ скучающимъ видомъ стоялъ подл ея табуретки и смотрлъ на нее. Несносный ребенокъ миссъ Ренъ находился видимо въ опал: онъ сидлъ въ противоположномъ углу, являя всей своей дрожащей особой поучительное зрлище пьяницы, потерявшаго человческій образъ.
— У-у, скверный мальчишка! — воскликнула миссъ Ренъ, до которой донесся звукъ его стучащихъ зубовъ. — Хотла бы я, чтобы твои противные зубы посыпались теб въ горло и заиграли въ бабки у тебя въ живот. Тьфу! гадкое, негодное созданіе! Черная овца!
Вся эта брань сопровождалась грознымъ постукиваньемъ объ полъ маленькой ножки, противъ чего несчастное существо протестовало только хныканьемъ.
— А тутъ еще плати за тебя! — продолжала миссъ Ренъ. — Пять шиллинговъ — шутка сказать! — Какъ ты думаешь, сколько часовъ мн нужно гнуть спину, чтобъ заработать эти пять шиллинговъ?.. Сейчасъ же перестань хныкать, не то я запущу въ тебя этой куклой… Пять шиллинговъ штрафу за такую дрянь, — каково? Я съ радостью дала бы пять шиллинговъ мусорщикамъ, чтобъ они увезли тебя отсюда въ своей тачк.
— Нтъ, нтъ, не надо! — молилъ полоумный старикъ.
— Онъ способенъ растерзать материнское сердце — этотъ негодный мальчишка, — сказала миссъ Ренъ не то про себя, не то обращаясь къ Юджину. — На свою голову я взростила его. Онъ быль бы ядовите зми, не будь онъ грязне свиньи… Взгляните вы на него! Какое утшительное зрлище для родительскихъ глазъ.
И въ самомъ дл, въ томъ, боле чмъ свинскомъ, состояніи, въ какомъ онъ теперь находился (свиньи хоть жирютъ отъ обжорства и становятся хороши для ды), этотъ человкъ представлялъ во всякомъ случа любопытное зрлище, и не только для родительскихъ глазъ.
— Ну, на что ты годенъ, старый хрычъ? — кричала, все больше и больше ожесточаясь, миссъ Ренъ. — Разв только на то, чтобы посадить тебя въ спиртъ, которымъ ты отравляешься, въ большую стекляную бутыль, и выставлять напоказъ другимъ сосунамъ такого же десятка. Ты хоть бы мать пожаллъ, если своей печенки не жалешь.
— Жалю! Охъ, жалю! — хныкалъ злополучный предметъ этихъ нападокъ. — И ты меня пожалй!
— У тебя одна псня: пожалй да пожалй. А самъ что длаешь, а? Зачмъ ты такъ
длаешь?— Не буду больше! Право, не буду! Прости!
— Замолчи! — сказала миссъ Ренъ, закрывая рукою глаза. — Я не могу тебя видть. Ступай наверхъ, принеси мн шляпку и шаль. Будь хоть чмъ-нибудь полезенъ, негодный, и хоть на минуту уйди прочь съ моихъ глазъ.
Онъ покорно вышелъ, шатаясь на дрожащихъ ногахъ, и тутъ Юджинъ Рейборнъ увидлъ, что между тонкихъ пальчиковъ двочки, прижатыхъ къ глазамъ, катятся слезы. Ему стало жаль ее, но жалость не расшевелила его равнодушія и осталась лишь жалостью, не проявившись ни въ чемъ.
— Я иду въ итальянскую оперу примривать наряды, — сказала, спустя нсколько минутъ, миссъ Ренъ, отнимая руку отъ глазъ и смясь иронически, чтобы скрыть, что она плакала. — Вы должны откланяться, прежде чмъ я уйду, мистеръ Рейборнъ. И позвольте мн сказать вамъ разъ навсегда: вамъ незачмъ длать мн визиты. Вы изъ меня не вытянете того, что вамъ нужно, не вытянете, если бъ даже вы запаслись щипчиками и стали рвать меня но кусочкамъ.
— Неужто вы такъ крпко уперлись на своемъ и такъ-таки не беретесь соорудить туалетъ для моей крестницы?
— Да, я уперлась на своемъ, — отрзала миссъ Ренъ, дернувъ подбородкомъ. — Я очень упряма и по вопросу о кукольныхъ туалетахъ, и по вопросу объ… адресахъ, если хотите. Отправляйтесь-ка себ по-добру по-здорову и отложите попеченіе на этотъ счетъ.
Ея преступное дитя, между тмъ, воротилось и стояло у нея за спиной со шляпкой и шалью въ рукахъ.
— Давай сюда и ступай опять въ свой уголъ, старый хрычъ! — сказала миссъ Ренъ, случайно обернувшись и замтивъ его. — Нтъ, нтъ, твоихъ услугъ мн не нужно. Ступай въ свой уголъ, — слышишь?
Сконфуженно потирая руки, несчастный человкъ побрелъ, шатаясь, къ мсту своего изгнанія; но, проходя мимо Юджина, онъ какъ-то особенно взглянулъ на него и сдлалъ при этомъ движеніе, которое можно бы было принять за движеніе локтемъ, если бъ его члены повиновались его вол. Не обративъ на него вниманія и только инстинктивно посторонившись, чтобъ избжать непріятнаго прикосновенія, Юджинъ вяло раскланялся съ миссъ Ренъ, попросилъ позволенія закурить сигару и вышелъ.
— Слушай ты, блудный сынъ! — заговорила тогда Дженни, тряхнувъ головой и внушительно грозя миніатюрнымъ указательнымъ пальчикомъ своему неисправимому чаду. — Сиди дома, пока я не вернусь. Если ты двинешься изъ своего угла, пока меня не будетъ, я все равно вдь догадаюсь, зачмъ ты уходилъ.
Съ этимъ наказомъ она задула свчу, служившую ей для работы, оставивъ старика только при свт камина, положила въ карманъ большой ключъ отъ двери, взяла свою крючковатую палочку и ушла.
Юджинъ неспшнымъ шагомъ, покуривая, направлялся къ Темплю, но не видалъ ужъ больше кукольной швеи, такъ какъ она случайно пошла по другой сторон улицы. Угрюмо шелъ онъ впередъ все тою же лнивой походкой, остановился на минуту въ Черингь-Кросс, поглазлъ по сторонамъ, не удостаивая своимъ вниманіемъ сновавшую мимо толпу, и снова тронулся дальше. Вдругъ на глаза ему попался совершенно неожиданный предметъ, — не что иное, какъ непослушный сынокъ Дженни Ренъ, собиравшійся переходить улицу.