Наши против

— То есть счастливы, живы, здоровы и свободны мы не будем, — с грустью констатировала я.

— Все умрут.

— Когда? — замерла я, покрываясь холодным потом.

— Однажды.

— То есть не прям сейчас-сейчас? — обрадовалась я.

— Каждый в положенное время. Но умрут все. Согласно купленным билетам. Без смерти жизнь обесценивается. И потом всем время от времени надо менять одежду.

— Как это, одежду? — опешила я.

— Ты же не будешь вечно ходить в одном и том же платье?

— Нет.

— Тело — то же платье.

— Скорее комбинезон… как у трансформеров.

— Вот видишь, ты сечёшь фишку! — весело сказал голос. — А всё возмущаешься: я глупая, я — не суперджива Тася! Гонишь, однако…

— Ой!

— Что?

— Великому Оку так говорить не положено.

— Ха! Мне можно всё, потому что я и есть всё. Мною создан этот мир, как и все семь миров. И слэнг с жаргоном тоже. Когда настроение было не очень.

— Тогда зачем вам я?

— Некоторые вещи я могу делать твоими руками.

— Ого!

— Как и руками всех остальных.

Я задумалась и покачала головой:

— Если честно, ничего не понимаю.

— Поймёшь однажды. Раз ты меня услышала и захотела услышать, поймёшь. У тебя нет выбора.

— Но что сейчас?! Ведь что-то я всё-таки должна сделать?! Скажите, что?! — взмолилась я. — Вы же не просто так мной, как мячиком, играете — пинг-понг — из одного мира в другой!

— Почему нет?

Я уставилась на Око, как ужаленный сурикат. Оно весело засияло и добавило, вибрируя:

— Шутка. Ты с командой нужна на Дживайе, чтобы она не исчезла. Я могу, конечно, создать новый мир, но мне нравится эта морская планета. Очень симпатичная получилась. Не хочу, чтобы она рассыпалась в прах и разнеслась по вселенной межпланетной пылью.

— А кто её уничтожает? — ахнула я.

— Ты уже знаешь.

— Я — нет… Объясните, пожалуйста! И как спасти…

— Вы выбрали правильный путь. Ваша жизнь связана с жизнью Дживайи. Погибнет она, погибнете и вы. И всё живое на планете. Сразу же. Торопитесь.

И белый свет с золотом в центре стал удаляться, а марево вокруг меня начало растворяться быстрее, чем снежинка на горячей ладони.

— Стойте! Погодите! Я не всё поняла! — закричала я, размахивая руками, и побежала вперёд, через всю площадь, перескакивая через спящих, в сторону моря, пытаясь догнать образ. — Подожди-и-ите!

Но Око исчезло. На лазурном высоком небе просто сияли два утренних солнца. Чистых, невинных, ярких. Без зрачков.

Я тяжело дышала и не знала, куда себя деть от волнения. Мы погибнем?! А что же делать? Разве нельзя было сказать прямо, а не намёком… Как же это?! А я туплю, опять туплю! Хоть плачь!

Кто-то тронул меня за плечо. Это был Киату. Сонный, слегка покачивающийся и немного помятый, как и выглядят обычно после чересчур удавшихся вечеринок. Он с усилием воли разлеплял веки и старался не заснуть на ходу.

— Что случилось, Тася? — встревоженно спросил Киату. — Тебя кто-то расстроил? Обидел?

— Я не… А как ты?… Ты же крепко спал, — пробормотала я.

Киату сморщился, словно от головной боли, и, потерев виски, ответил:

— Я тебя чувствую.

Глава 45

Море тихо плескалось у наших ног. Голубое, прозрачное, с зеленоватыми и бирюзовыми полосами вдалеке. Немножко сонное, но уже ласковое, как только что проснувшийся котёнок. Небо стало чистым-чистым и на горизонте сливалось с морем, словно они были чем-то единым. За нашими спинами, за полосой раскидистых пальм и пышноцветущих кустарников народ продолжал дружно храпеть, а мы с Киату сидели на песке и смотрели вдаль.

— Значит, Всевидящее Око тебе явилось? — повторил раз, наверное, в пятый Киату.

Я не ответила, сколько раз можно «Да» говорить? Вместо этого сказала:

— Ты бы пошёл, ещё поспал, а? Кажется, у тебя не вся Анина трын-трава выветрилась. Заедаешь…

— Всё нормально, — буркнул он и вскинул на меня уставшие глаза. — Хотя нормального больше ничего не осталось. Так и не бывает!

— Почему?

— Великое Око являлось всего несколько раз людям за всю историю Дживайи. И лишь жрецам в его храмах. Сама понимаешь, мухарок среди жрецов нет. Тех жрецов назвали великими пророками…

— Ну, я не пророк, с меня дживы хватит. Слушай, — я склонила голову к плечу и посмотрела на него как бы издалека, — если женщина мухарка, то мужчина у вас по правилам должен называться мухомор?

Киату поперхнулся и закашлялся.

— Нет, что за вздор?!

— Тогда мухар. Можно ещё мух.

— Ты смешная, — Киату улыбнулся мне, как маленькой. — На Дживайе мужчины никак не называются специально. Мужчина он и есть мужчина, человек, зачем что-то ещё?

— Угу, ещё скажи: курица не птица, женщина — не человек… Темнота вы тут, дремучая! Но нет, теперь вам придётся просветлевать семимильными шагами.

Киату моргнул недоумённо. А я продолжила, наполняясь чуством собственной важности:

— Потому что само Око решило ваш патриархат обломать на корню. Дживу заслало из другого мира и девчонок с ней вместе, и мне появилось, а не кому-то другому. В общем, хамбец вашему мужскому шовинизму, женщины наступают! Ура! — и шёпотом прокричала: — Свобода! Равенство! Братст… тьфу! Сестринство!

Море плеснуло игриво и слегка окропило меня водой. Я поёжилась от утренней прохлады.

— Иди сюда! — Киату поднял руку и заграбастал меня под мышку.

Тёплый, большой. Солёный. Косы морем пахнут.

Я как-то сразу притихла, словно воробушек, и рассуждать о великой мухарской революции расхотелось. Впрочем, начинать разговор о том, что Киату ночью мне выдал, было ещё страшнее. Вдруг вскроется ещё что-нибудь кошмарное, придётся его отталкивать и, гордо подскочив, бежать прочь — навстречу заре… А хотелось просто рядышком остаться, в тепле. Какое-то чувство от него шло необычное, мягкое, доброе. Родненькое. Аж на сердце стало вкусно. Как от воздушного заварного пирожного.