Насилие

Она улыбнулась.

— Ты думаешь, я красивая?

— Я думаю, что ты глупая. — Он сделал черту углем на странице и поймал себя на том, что ему хочется, чтобы вместо этого было ее горло. — Где твой муж?

— Не здесь.

— Значит, он так быстро выполнил свою задачу?

— Он не мертв, — отрезала она, — хотя с тем же успехом мог бы быть. Я не позволяю ему прикасаться ко мне.

Гэвин усмехнулся.

— Как это прискорбно для него.

— О да. Меня забавляет видеть, как он потеет и умоляет, как вонючая свинья.

Гэвин перестал улыбаться. На ней была тонкая сорочка из шелка и кружев. Отвращение наполнило его. Белый цвет не шел блондинкам. Уж точно не этой блондинке. Белый цвет символизировал чистоту и невинность, его сестра не обладала ни тем, ни другим.

Он выпрямился и отстранился, прежде чем их губы успели соприкоснуться.

— Уходи.

Она выбила у него из рук альбом для рисования.

— Нет, пока ты не посмотришь на меня.

Он так и сделал, с раздражением, которое больше не пытался скрыть.

— Подними альбом и передай мне.

— Тебе нравится, когда люди подчиняются тебе, не так ли, мой темный Адонис?

Гэвин продолжал спокойно смотреть в ее бледно-голубые глаза, ничего не говоря. Хотя, думая. Всегда думая.

— Я знаю, что ты убил свою игрушку. Селеста рассказала мне все о... как ее звали? Валери? Ты поступил правильно, несмотря ни на что. Она была слабой и не очень хорошенькой.

Его губы скривились в усмешке, когда она сказала «несмотря ни на что», и, приняв это за нежность, она обхватила его запястье своими тонкими сильными пальцами.

— Я никогда не говорил, что ты можешь прикасаться ко мне.

Она прижала его ладонь к своей груди и выгнулась навстречу ему. Сквозь тонкий слой ткани он почувствовал, как затвердел ее сосок.

— Займись со мной любовью, — сказала она. — Мой муж настолько импотент, насколько жалок и глуп.

— Бесподобный мужчина, твой муж.

— Я хочу почувствовать внутри себя настоящего мужчину. Я хочу знать, что значит быть оттраханной.

— Не похоже, что тебе нужна какая-либо помощь в этом деле. Ты выбрала свою кровать, хотя это и плохой выбор. Боюсь, что сейчас у тебя есть только один вариант — лечь в нее.

— Тогда ты оскорбляешь себя. Ты всегда был моим выбором. Мой первый выбор.

— Нет.

— В нашей крови есть сталь. Наш долг, твой и мой, — продолжить семейное наследие. Лука думает только о своих книгах, а Дориан предпочитает компанию мужчин. Леона и Селеста... Ну, они идиотки, глупые создания, которые выйдут замуж за глупых, мужей-идиотов...

— Как сделала ты.

Она схватила его между ног. Гэвин зарычал и попытался схватить ее за руку, но Анна-Мария была быстрее, и она использовала весь свой вес, чтобы прижать его обратно к матрасу, крепко сжимая свой приз.

— Ты возбужден, и я не потерплю отказа.

— Я не думаю о тебе. Моя игрушка, как ты ее называешь, жива.

Ее улыбка померкла.

— Что?

— Неужели Селеста забыла сообщить тебе об этом пустяковом факте? Ах, милая. Возможно, твое влияние здесь не так велико, как ты думала.

— Ты самодовольный сукин сын...

Он спихнул ее с кровати, толкнув ногами. Она неуклюжей кучей упала на пол, сорочка задралась до бедер.

— Я предлагаю приберечь свои супружеские визиты для твоего мужа, — издевательски проговорил он, — Но, поскольку ты уже, внизу, возможно, могла бы быть полезна по-другому, передав мне альбом для рисования.

Она швырнула его в него.

— Ублюдок.

— Как грубо. — Он легко поймал альбом. — Теперь можешь идти.

Гэвин не стал смотреть, не пролилась ли кровь от его слов. Они прозвучали правдиво, и новые идеи, подпитываемые его отвращением к сводной сестре и его гневом на Вэл, вылились из угля на страницу, образовав скетч из набросков, каракулей и скорописных заметок.

«Ты всегда был моим выбором, — сказала она. — Мой первый выбор».

Был ли выбор? Он совсем забыл. Другие варианты. Другие женщины, с рыжими волосами и наглыми глазами. Он провел пальцами по шее, обводя края шрама, оставленного зазубренным лезвием.

Так много способов убийства.

***

Времена года сменяли друг друга, но его мысли оставались прежними: кипящими, неистовыми и нечистыми. Но теперь... теперь у него была цель отфильтровать их.

Его мать не задавала вопросов о его прибытии в родные пенаты и не делала достаточно долгих пауз в их кратком обмене репликами, чтобы заметить засыхающую кровь под его ногтями. И даже если бы она заметила, она бы ничего не сказала. Ничего не сделала. Не важно виновен он или нет, пока она оставалась в стороне от этого дела. В конце концов все сводилось к самосохранению.

Ему даже нравилось думать, что она тоже его опасается. Во всех смыслах и целях он был патриархом. Как указала Анна-Мария, его имя должно было продолжить семейную линию. Его мать нуждалась в нем, и это нервировало ее. Она не осмеливалась рисковать его неудовольствием.

Он подошел к шахматной доске, двигаясь в темноте, как пантера. Взял черную королеву, провел большим пальцем по зернистой поверхности дерева ручной работы, пока не наткнулся на холодный металл. Из куска торчал гвоздь, там, где располагалось бы сердце, если бы оно было человеческим.

Некоторые из этих женщин пошли с ним добровольно. Другие, — он улыбнулся, — чаще, нет. В конце концов они все кричали.

Это была его ошибка, дать ей так много власти. Он продолжал играть с поврежденной королевой, в то время как другой рукой скользнул вниз, чтобы расстегнуть пуговицу на ширинке. Обращался с ней как с равной. Позволил своим страстям править там, где только разум должен быть королем.

Не в этот раз.

Нет, на этот раз он будет терпелив. Он выждет своего часа и нанесет удар только тогда, когда она будет совершенно беззащитна — после того, как он сделает ее такой.

Когда у нее больше не останется щитов — после того, как он разрушит их все.

Когда у нее больше не будет пешек — после того, как он убьет их всех.

Он откинул голову назад и хрипло рассмеялся. Мат.

Глава 1 Таволга

По другую сторону окна кобальтовые воды Тихого океана разбивались о зубчатую береговую линию скал. Хотя был конец августа, небо затянуло остатками утреннего тумана цвета шифера.