Насильники

– Теперь можемъ расправляться, какъ хотимъ!..

Предчувствуя что-то недоброе, двушка снова начала упрашивать отпустить ее. Тогда одинъ изъ казаковъ, обнаживъ свою шашку и приложивъ ее къ ше перепуганной Ц., крикнулъ:

– Вы знаете, что намъ дано право рубить! Идите за нами, a тамъ скажутъ, какъ съ вами поступить.

Само собой, что посл такихъ аргументовъ двушка пошла за ними безпрекословно. Казаки повели ее въ пустую чайную, но, убдившись, что она заперта, повернули на базаръ и стали подыскивать соотвтствующій ихъ намреніямъ торговый навсъ. Въ это время проходжлъ какой-то человкъ, и y двушки появилась надежда на спасеніе, но казаки ударили этого незнакомца палкой, и онъ пустился бжать. Теперь все было кончено и потеряно. Безлюдная площадь, темная, глухая ночь, слабая двушка – два вооруженныхъ звря-казака. Ц. бросилась на колни и стала умолять казаковъ пощадить ее, но одинъ изъ донцевъ, побуждаемый своимъ товарищемъ «работать быстрй», ударилъ ее обнаженной шашкой по голов, схватилъ за шейный платокъ и бросилъ на уже разостланную шинель…

Казаки чередовались…

Наконецъ, они встали, и она нашла еще въ себ силы снова умолять ихъ – отпустить ее, хотя бы теперь. Они о чемъ-то пошептались, и одинъ изъ нихъ заявилъ ей, что проводитъ ее до дому. Они повели ее въ конюшню и тамъ начали «угощать» ею своихъ товарищей.

Ц. была въ безпамятств.

Когда уже не было желающихъ, ее привели въ чувство и потащили въ полицію.

Дорогой имъ встртился ея отецъ. Старикъ искалъ ее по всему городу. Ц. увидла отца, и съ ней сдлалась истерика. Казаки поспшили скрыться. На слдующій день о всемъ происшедшемъ было залвлено полиціи, и началось разслдованіе.

Освидтельствовавшій врачъ удостоврилъ, что Ц. «не боле сутокъ тому назадъ лишена невинности и что грубое насиліе надъ ней производилось много разъ подрядъ. Потерпвшей было предъявлено нсколько казаковъ, среди которыхъ она сразу узнала своего главнаго, перваго насильника, того, что все грозилъ ей шашкой – Внцова. Затмъ она припомнила еще двухъ – Вяликова и Латошникова. Остальныхъ же она узнать не могла, – во-первыхъ, тогда было темно, во-вторыхъ, она долгое время находилась въ состояніи безпамятства.

Военный судъ приговорилъ Внцова къ 10-тилтнимъ каторжнымъ работамъ, двухъ же остальныхъ оправдалъ. Гражданскимъ истцамъ предоставлено право искать съ осужденнаго въ порядк общихъ установленій.

Конотопскіе насильники, все-таки, по крайней мр, какъ будто получили возмездіе за свои безобразія, хотя россійское правосудіе, по обыкновенію, и здсь обрушило громы свои на «стрлочниковъ», a истинные виновники катастрофы остались безнаказанны и въ сторон. Въ конц-концовъ, что сдлалъ Внцовъ? Только то, что ему было разршено начальствомъ. Онъ дисциплины не нарушилъ и самовольно двицы Ц. не насиловалъ. Какъ истинный служака, онъ сперва отправился въ офицерскую, заручился тамъ разршеніемъ изнасиловать двицу Ц. (удивительно, какъ еще разршеніемъ лишь на словахъ, a не на бланк полковой канцеляріи!) и только уже тогда приступилъ къ «дйствію по команд»:

– Теперь можемъ расправляться, какъ хотимъ.

По-моему, это конотопское изнасилованіе еще боле ужасный показатель деморализаціи, чмъ шушинскій адъ. Адъ – такъ онъ адъ и есть. Люди обезумли, превратились въ дьяволовъ и совершають безсознательныя дьявольскія мерзости. A тутъ – все спокойно, хладнокровно, въ порядк дисциплины, съ разршеніемъ по команд, – изнасилованіе по всмъ правиламъ воинскаго артикула… Я долго искалъ въ газетахъ, будутъ ли привлечены къ отвтственности офицеры, подъ командою которыхъ находились Внцовъ, Латошниковъ и Вяликовъ. Но напрасно. Въ каторгу пошелъ «стрлочникъ». Начальники движенія остались безвстны и безнаказанны.

Какъ бы то ни было, въ удовлетвореніе телеграфистки Ц. была сыграна хоть комедія правосудія. Я увренъ, что Внцовъ находится въ глубочайшемъ недоумніи, по какимъ, собственно, причинамъ онъ присужденъ въ каторгу? Онъ «спросился», ему разршили, онъ исполнилъ, – и вдругъ въ Сибирь. «Нешто моя вина? Спрашивай со старшаго»…. Ho o старшихъ исторія умалчиваетъ и емид не приказываетъ разговаривать.

И самъ Внцовъ то понесъ отвтственность только потому, что, подобно Спиридоновой, телеграфистка Ц. – опять-таки – «ваша сестра», интеллигентка, и y нея оказался родитель, съ которымъ шутки плохи: умлъ дойти до суда… A сколько, быть можетъ, тотъ же Внцовъ, Латошниковъ или Вяликовъ до того случая, какъ имъ попасться въ своихъ мерзостяхъ, спокойно и безнаказавно перепортили безотвтной «ихней сестры», городской и деревенской, мщанской и крестьянской двки, y которой отцы безотвтны и беззащитны, какъ она сама?.. Въ особенности, жутко поставленъ роковой вопросъ о женской чести въ мстностяхъ съ инородческимъ населеніемъ. Военные постои въ Польш, Литв, Закавказьи, Прибалтійскихъ губерніяхъ, въ черт еврейской осдлости, – вс опозорены надругательствами надъ честью туземныхъ женщинъ, настолько откровенными и гласными, что факты эти, когда длались достояніемъ печати, то даже не вызывали хотя бы формальныхъ опроверженій.

Стоитъ, молъ, разговаривать о такой обыденщин! Вы бы еще о томъ, что дважды два не пять, a четыре! И – опять – нечего уже говорить объ адахъ на земл: объ изнасилованіяхъ подъ громъ такихъ острыхъ моментовъ реакціи, какъ кишиневскій, одесскій или блостокскій погромы. Тамъ люди были зври. Они не всегда будутъ зврьми. Пройдетъ экстазъ зврства, они очнутся, и для многихъ изъ нихъ, быть можетъ, ужасомъ на всю жизнь останется воспоминаніе о неисправимыхъ подлостяхъ, въ которыя они увязли, наглотавшись ядовъ провокаціи, – водки, клеветы, анархіи, произвола насиловать жизнь, честь, имущество. Гораздо страшне та спокойная, самоувренная, сознающая свою постоянную силу и «права», обыденщина безраскаянной власти вадъ женщиною, которую вкрапило въ срую, трусливую жизнь запуганной русской обывательщины наше проклятое время.

Въ майской книжк «Русской Мысли» въ воспоминаніяхъ г. Пана «Изъ недавняго революціоннаго прошлаго» я встртилъ такой эпизодъ. Мсто дйствія – жандармская комната на станціи Окницы, гд арестовали г. Пана.

Я улегся на скамейк и сталъ дремать. Спать я не могъ, мшалъ свтъ; а, главное, разговоры приходившихъ и уходившихъ жандармовъ; не стсняться же имъ было меня, комната эта была мстомъ отдохновенія для отдежурившихъ свои часы жандармовъ. Здсь они выпивали, обмнивались новостями. И мн пришлосъ весь остатокъ ночи прослугаать сквозь дремоту такую пакость и мерзость, что и сейчасъ, какъ вспомню объ ихъ разговорахъ, душа содрогается,

– Былъ я вчера y жидка Мойши. «Ты чтожъ, – говорю ему, – такой-сякой, сукинъ сынъ, жидъ паршивый, подводить вздумалъ? Гд же твоя Хайка, что ты мн общалъ? Что-жъ ты, – говорю, жидюга, думаешь, что я теб спущу твою кражу?» Да далъ ему подзатылъника. Жидъ и затрясся. «Что-жъ вы, господинъ жандармъ, деретесь? Хайка сама не хотла идти, я ее къ вамъ посылалъ». A тутъ и Хайка пришла. А я тогда былъ здорово выпимши, и здорово же она мн тогда, чертовка, приглянулась. Я къ ней, облапилъ ее… пищитъ, жидовская морда, кусается. Разобрало меня: наклалъ ей въ шею такъ, что даже разревлась. Ушелъ я отъ нихъ, пригрозилъ жиду, что арестую его. Ну, да Хайка отъ меня не уйдетъ!

– Да что съ нею церемоннться, посторожилъ бы ее гд-нибудь ночъю и сдлалъ, что нужно, – пусть жидовка жалуется и доказываетъ.

– A я вотъ Фроську-то уломалъ, тоже артачилась, и отецъ грозилъ. A что взяли? – кукишъ съ масломъ! Онъ же воровать, да покрывай ему, да онъ же и артачится, сволочь этакая!

Такіе милые разговоры пришлось мн прослушать всю ночь. Какими беззащитными и униженными представились мн вс мстные обыватели, особенно бднота; если простые жандармы могли позволять себ такъ гнусно и безнаказанно насильничать надъ ними.

Когда Аппій Клавдій изнасиловалъ Виргинію, отецъ зарзалъ ее на улиц, и поднялся въ Рим великій бунтъ, который низвергъ децемвировъ. Позоръ Лукреціи стоилъ царства роду Тарквиніевъ и былъ начальнымъ моментомъ римской республиканской революціи. Поруганная честь сестры неаполитанскаго рыбака Мазаньелло потрясла величественную власть короля обихъ Сицилій. Лопе де-Вега, Лессингъ и Шиллеръ оставили намъ революціонныя трагедіи объ отцахъ, разрушаюшихъ тираннію абсолютизма, въ отмщеніе за своихъ поруганныхъ дочерей… Все это очень ярко, силъно, ослпительно-могуче, но было очень давно и очевидно, не въ нашихъ нравахъ. Россійскіе Виргиніи, Коллатины, Maзаньелло, Саломейскіе алькады, Одоардо Галотти и Веррины обладаютъ большимъ хладнокровіемъ и большею приспособленностью къ подлостямъ своей эпохи. Я много жилъ въ Италіи и на Балканскомъ полуостров. Тамъ дико было бы сказать, что честь изнасилованной двушки осталась неотомщенною. И это не по мужскимъ предразсудкамъ о мистической святости двства, не по пережиткамъ средневкового тюремнаго и замковаго рабства женщины, не потому, что невинность двушки разсматривается, какъ собственность ея будущаго супруга. Нтъ, мстительвые взрывы общественнаго мннія противъ посягателей на женскую честь очень часты даже въ такихъ мстностяхъ (напр., въ нкоторыхъ уголкахъ Сербіи или въ Прованс), гд мужчины къ цломудрію прекраснаго пола относятся съ самымъ философическимъ равнодушіемъ, двушки-невсты полъзуются полною свободою, и рдкая изъ нихъ, какъ y насъ поморки, идетъ замужъ, не будучи уже въ интересномъ положеніи. Мстители встаютъ не за условную физическую честь, нарушенную насильникомъ, a за абсолютный, нравственный принципъ ея, – за свободу женщины въ распоряженіи своею половою волею, за низведеніе женщины на степень безсловеснаго и безотвтнаго животнаго. Къ величайшему русскому горю, безправіе крпостного права стоитъ еще слишкомъ близко позади, за нашими плечами. А ужасное право это, по которому до сихъ поръ вздыхаютъ высоконравственные хранители семейныхъ очаговъ, выносило въ трехсотлтнемъ чрев своемъ и родило такія, напримръ, милыя сентенціи, – именно о женской чести, – что «тмъ море не испоганилось, что собака. лакала»… И, въ конц концовъ, Оболенскій поретъ хохловъ нагайками и угоняетъ ихъ въ степь слушать издали, какъ на сел вопятъ насилуемыя хохлушки, a въ какой-нибудъ Окниц простой жандармъ едва не негодуетъ, что Хайка или Фроська сметъ барахтаться и кусаться, когда онъ лзетъ къ ней со своими звриными ласками.