Наследие Ночи

– Цел. Там кучер упал. Помоги ему.

Кучер оказался цел. Пока кучер с другими подоспевшими мужиками негодовал о событии, я решил по-тихому удалиться, чтобы не стать мишенью для внимания о странном событии.

Валерьяна нигде не было поблизости. Но факт остался фактом. Он с невероятной лёгкостью и исполинской силой, отбросил меня назад. А лошадь. Лошадь умерла на месте. Мужики поговаривали, что у неё случился удар и остановилось сердце. Только я-то знал, что удар у неё случился не самостоятельно. Но сказать во всеуслышание, что это пропавший мальчуган дал ей вбок, язык бы не воротился.

– Чертовщина, – было последнее, что я услышал, от авторитетно сказавшего кучера, свою версию события.

Я был с ним солидарен. Хорошо, что все разошлись, мне не пришлось ни с кем объясняться. Шок немного отпускал меня. На смену ему, правда, приходил ещё больший. Я бы долго переживал по этому поводу, если бы не осознание того, с какой силой щуплый мальчишка сумел бросить меня назад. Хотя гарантией того, что он обошёлся со мной весьма мягко, в самую малую часть своих возможностей, было то, как он поступил ни с чем не повинной лошадью.

Казалось бы, ему было достаточно просто отбросить меня. Но выходило, что он убил её одним ударом, что само по себе событие, просто так. Возможно даже без злости. Холодная жестокость. Жестокость, которую мальчишка просто не осознавал. Жестокость, сотворённая без осознания причинения зла, есть высшее её проявление. Я хоть и был благодарен ему за спасение собственной жизни, но одновременно с этим, уже мысленно резал нить за нитью канат нашей казалось бы ставшей крепкой дружбы.

Вернувшись к себе в спальню, я совсем потерял настроение и углублённый мрачным ночным настроем, ещё вдобавок был раздосадован, перепачканным в пыли, новым конторски-служебным платьем. Нет бы радоваться второй жизни, которой у меня после встречи с каретой могло и не быть. Однако, мои беды на этом не закончились. Местная знать, оставшаяся гостить и ставшая инициатором посвящения в «свои» люди, решила надо мной пошутить.

Я отпер ключом дверь в свою спальню. Запираться было принято, так как это было заимствовано из Англии и принято в княжестве, как обязательный атрибут заграничного нрава, а горничная проникала ко мне лишь в дневные часы, когда я непосредственно находился у себя. Естественно у Никона и его близких помощников были дубликаты ключей ко всем комнатам. Если он бы не одобрил такой поворот, а он естественно не одобрил бы, то думаю выкрасть нужные ключи или подкупить его поверенных не составило бы большой проблемы, тем более если учесть, что родня княгини, являлась хозяевами поместья, а они и были в числе участников моего розыгрыша.

В моей комнате был сильный запах жжёных свечей и ладана. Но ударил мне в нос не он, хоть от него и некуда было деваться. Неуловимо, но ощущаемо на подсознании, к нему примешивался какой-то отвратный душок, несвежих птичьих тушек выставленных в погожий день на базаре, под видом свеже-разделанных. Само по себе это впечатление не самых любимых мною запахов заставило меня насторожиться и включить негативное восприятие готовящегося события.

Помимо него, я заметил в глубине комнаты, два, три, четыре, а затем и пять белых силуэтов. Они двигались подобно привидениям. Они шли на меня, а я изрядно испугался их. Но хуже всего было не это, так как мой ум, подметил под простынями ботинки и туфельки своих знакомых сударей и барышень. К тому же некоторые барышни тихонько и тоненько хихикали, вероятно наивно думая, что я их не услышу. Хуже всего было то, что позади них, в открытом окне, показался силуэт сына конюха. Его напряжённая хищная поза, готовящегося броситься в бой волчонка не оставляла надежды ни одному привидению.

Я только и успел покачать головой, мысленно умоляя его не делать этого. Наверно мои весёлые новые друзья думали, что тем самым провели мост приятельства между нами. На деле же, они сожгли тот хрупкий мостик доверия и теплоты, который я оказывал им раньше, только из одной лишь вежливости и следуя манерам гостя и общепринятому этикету.

Я живо представил, как он выбрасывает их из окна. Без злобы. Просто ради нашей дружбы и похолодел. Все уже смеялись. Они думали шутка удалась, так что я застыл, ни жив ни мёртв, раскрыв широко глаза и не дыша. Смеялись. Я продолжал стоять, потея по холодному и представляя, как они бы все сейчас в несколько мгновений лишились жизней. Наверно не успев и понять, что и кто их выбросил из окна третьего этажа, а это добрая дюжина саженей. Никому бы не поздоровилось точно.

Лишь когда одна из них, случайно обернулась, стоящая ближе всего к окну и наверно спиной ощутившая, что, что-то не так, Валерьян пропал. И уж я совсем не переживал, что он мог разбиться.

Глава 4. Повитуха

Весь последующий день у меня болела голова. Головная боль дополнялась исключительно плохим настроением, какое бывает у кучеров, когда его заставляют работать третью ночь подряд. Я прекрасно спал, но это словно было затишьем перед бурей внутри меня.

С самого утра, я привычно поднялся с рассветом. Провёл утренний туалет, свежий и бодрый собрался пойти позавтракать, чтобы набравшись иллюзорных сил от хорошего настроения, вызванных едой, приступить к работе. Пройдя со своего третьего этажа по общей лестнице на второй, я привычно обогнул коридор с покоями княгини. Мне сначала показалось, что я слышу сильный писк. Потом свет словно померк, картинка перед глазами дёрнулась и завалилась вбок. Но тут же всё прошло. Кроме самого главного, ведь оно началось. С того момента я и почувствовал общее недомогание.

Вместо того чтобы спуститься на первый в кухню, я решил пройти сразу к кабинету, так как чуть не сшиб с ног полового. Он подумал, что я явно не в себе и не стал бранить молодого господина. Более того, он зачем-то перекрестился.

– Свят, свят, свят, – забормотал он тихо, но я услышал. – Так на нём совсем лица нет.

Позже, сидя у себя за столом и обнимая крепко раскалывающуюся в разные стороны голову двумя руками, я застал входящую ко мне служанку. Она выносила бумажный мусор и иногда, из чистой вежливости, приносила мне чай до обеда и после. Бывало, заносила мне и ужин, если я на него не являлся. Я не заметил, как она вошла, так как уже второй час не мог сконцентрироваться на работе и подумать не мог о том, что есть хоть какое-то средство, от этой ужасной мигрени, кроме единственно в данном случае верного, это топора.

– Господин Златозар. Да на вас лица нет.

– Что? – только и ответил я.

– Да на вас совсем лица нет! – вскрикнула служанка и выронила поднос с чаем на пол.

– Любава ты? – спросил я осторожно разлепляя глаза, чтобы не вызвать новый приступ от яркого света, это при том, что шторы я задёрнул ещё на входе.

– Да как же так! Лица не видно! – выбежала она, не закрыв за собой дверь.

К мигрени прибавилось просто отвратительное настроение. Вместо помощи, на которую я уже мельком стал рассчитывать пришло только отторжение. И это от единственного человека, которому я возможно из всех был не безразличен. Плюнув на все дела я собрал волю в кулак и снося по пути книжные полки, выдвинулся покачиваясь вон из кабинета.

Ко мне на пути попадались люди. Люди по пути пытались мне как-то помочь, но разглядев меня поближе, только отшарахивались и уходили прочь. Говоря примерно то же самое что Любава. «Где его лицо?». «Я не могу рассмотреть его лица». «Что с его лицом?». «Да на нём нет лица!». Упоминания бога всуе, я даже не берусь воспроизвести. Их было сказано ещё больше.

Я не мог бы разобрать кто передо мной, потому что двигался почти с закрытыми глазами и больше по памяти. Коридор сменился залом, потом лестницей, потом первым этажом, парадным залом и выходом на улицу. Жар обступил меня со всех сторон. Обеденное солнце было беспощадно. Не зная куда себя от него девать я бросился в тени деревьев.