Наследник

— Государь мой Дмитрий Иванович, ви готови приступать?

Засмотревшись на своего юного господина так, что пропустила появление Арнольда Линзея, женщина непроизвольно вздрогнула, обозвав подкравшегося врачевателя «чертом нерусским». Про себя, естественно. Впрочем, себя он величал исключительно доктором медицины и астрологии, и требовал того же от дворцовой челяди и не сильно знатных пациентов. Согласный поклон маленького ученика, и уже через несколько мгновений в светлице обильно зазвучала чужеземная речь, редко перемежаемая понятными ей словами, а так же скрипом гусиного пера по бумаге и шорохом перелистываемых страниц. Где-то примерно полтора часа спустя, заполненных исключительно скукой и сонливостью (для служанки, понятное дело), личный царский врачеватель закруглился, напоследок выдав длиннющую фразу на своем неприятно-лающем языке и потыкав пальцем в принесенную с собой книгу.

— Ja, de laar.

Вежливый ответ вкупе с уважительным поклоном явно подняли настроение выходца из далекой Фландрии. Между прочим, и без того очень даже не низкое — во-первых, потому что за уроки ему платили дополнительно. Во-вторых, юный принц крови проявлял неподдельный интерес к сложной науке врачевания тел человеческих, с первого раза запоминая все его лекции — а перед этим, словно бы мимоходом, всего за месяц научился понимать на слух родной для голландского медикуса язык (разумеется, и те уроки принесли ему некую толику полновесного серебра). А еще, пользуясь случаем и щедростью московского властителя, Арнольд заказал у знакомых купцов десяток списков довольно дорогих трактатов. Большую часть из них, конечно, придется отдать… Но вот одну, довольно редкую арабскую инкунабулу «О движении тел небесных», он рассчитывал оставить в полностью личном пользовании. Наверное, еще именно поэтому его ответный полупоклон и прощальная улыбка были полны самых искренних чувств. Все же, что ни говори, положение царского медикуса дает немало приятных возможностей!..

— Испить?

Проводив высокомерного чужеземца прочь, обратно Авдотья вернулась с кувшинчиком, до краев полным сладкого ягодного морса. Звонкоголосой струей плеснула в небольшой деревянный кубок, поднесла, и с удовольствием заметила, как ей в ответ благодарно кивнули. В Передней громко хлопнула дверь, и личная служанка тут же засобиралась на выход: из всех наставников царевича только двое не обращали на ее присутствие никакого внимания. Недавно ушедший Арнольд Линзей, который смотрел на нее как на пустое место. И царский аптекарь Аренд Клаузенд — но до уроков этого во всех смыслах достойного господина (с государева согласия потихонечку пользующего почти всю верховую челядь своими чудесными мазями и порошками) был остаток утра, весь день и некоторая толика вечера. Остальные многомудрые мужи не терпели никого постороннего на своих занятиях, а тихонечко сидеть в соседней светлице и слушать, как тот же духовник наставляет своего подопечного в законе Божием, а потом читает вслух Благую весть на греческом… Нет, это было не по ней. Хотя, надо признать, рассказы тех же посольских дьяков об иноземных нравах и обычаях были довольно интересными. Жаль только, что в последнее время и они все больше и больше начинали звучать на татарском да гишпанском языках. Пользуются тем, что Дмитрий Иванович на них не жалуется, ироды этакие, и наваливают на него раз от раза все больше и больше!..

— Сегодня, сыне мой, взалкаем слова Святителя Иоанна Златоуста. Эм… Пожалуй, с вот этой главы и до следующей. Чти, отрок.

Впрочем, благодаря такой занятости царевича у нее всегда была возможность и время зайти в дворцовые мастерские, навестить знакомых вышивальщиц и прочих мастериц. Или, вместо этого, вдосталь поболтать с немногочисленными подружками — дело нужное, и очень важное для любой обитательницы Теремного дворца. Так что, оставив за спиной едва слышно покашливающего Агапия и легкий шелест перелистываемых страниц, она неспешным шагом спустилась в поварню для легкого перекуса. Затем дошла до швей, где весьма приятно провела время за обсуждением новой летней одежки для царевичей и царевны (растут прямо на глазах, а уж ее Митенька в особенности!), напоследок полюбовавшись затейливой многоцветной вышивкой на почти готовой большой плащанице. Без особой спешки вернулась на третий поверх дворца, едва разминувшись в дверях с дьяком из Разрядной избы, важным, словно целый думной боярин. Постояла в Крестовой, прислушиваясь к тихому пыхтению из соседней комнаты. Покивала сама себе — царевич как обычно проказничал, таская на руках тяжеленную книгу из своей порядком разросшейся либереи. Еще, бывало, на полу по всякому катался, приседал по полсотни раз подряд — ерунда, конечно, но раз ему это нравится?.. Тем более что она о таких забавах никому и в жизнь не скажет, а кто другой их просто не увидит — потому что царевич всегда чувствовал чужое присутствие рядом с собой. И об этом она тоже никому и никогда не расскажет… Авдотья очнулась от мыслей, глянула в окошко и быстро-быстро зашагала в поварню, поругивая себя за невольное опоздание. Отвела душу, крутанув ухо попавшемуся под руку служке, за малым не отдавившему ей ногу (от жеж растяпа!), после чего лично отведала с каждого блюда, предназначенного ее господину. Проконтролировала доставку обильного полдника в покои, где очередную, и на сей раз последнюю пробу снял специально приставленный для этого дела ключник. Все ушли… И тут же на вкусные запахи пожаловал ее Митенька — полыхающий ярким румянцем, чуть-чуть запыхавшийся и безмерно довольный. А еще с таким «волчьим» аппетитом, что любо-дорого было смотреть, как исчезает выложенная на поставце снедь. Вот ведь как оголодал со всех этих премудростей, соколик!.. Беззвучно вздохнув, она тихонечко покачала головой. Какое уж тут у наследника детство, коли он с утра до вечера пером скрипит, да за книгами глаза портит? Другие-то детки (даже царевич Иван!), день-деньской на свежем воздухе бегают-резвятся, несмотря на позднеапрельскую грязь, будь она неладна!..

— Спаси Бог.

Негромко прозвучавшее слово благодарности и легчайшее поглаживание руки одним махом вымели из ее головы все безрадостные мысли. Редко, очень редко царевич говорил что-то не в ответ на прямой вопрос (и то, вопрошающему для этого надо было немало постараться). И еще реже прикасался к кому-то по своей воле… Когда он, допив до донышка свой ореховый сбитень, ушел на послеобеденный отдых (поди, опять будет подаренную владычным митрополитом книгу листать!), Авдотья недоверчиво покосилась на собственную ладонь, все еще ощущающую тепло мимолетного прикосновения, как-то рассеяно собрала посуду в одну стопку и… Присела. Чуть больше года назад, она была всего лишь одной из дюжины комнатных боярышень царицы-матушки Анастасии Романовны. И даже не смела и мечтать, что так резко возвысится. Потому как у Дмитрия и без того уже все было: и няньки с мамками, тетешкавшими его с самого рождения, и две личных служанки, баловавшие ребенка как бы даже не больше нянек, а на пятом году жизни появился и опытный дядька. И все было хорошо… Пока два года спустя, на одной из выездок, когда малолетний всадник уже проехал первый десяток кругов на своей любимой кобылке, она вдруг невесть чего испугалась и резко взбрыкнула. Чего уж там ей почудилось? Поначалу не разобрались, а потом поздно стало — великий государь, разгневанный случившимся, предал лютой казни дядьку и двух конюхов, а вместе с ними лишилась головы и гнедая Рябинка. Нянек и мамок матушка-царица услала от мужнина гнева в Коломенское, а ее определили вместо них. Временно, конечно, пока отцовское сердце не остынет, да мальчик от недуга не оправится. И кормилицу Дмитрия Ивановича тоже оставили при нем. Время шло, лекари бессильно разводили руками, ярился и тосковал государь. А потом занедужила сама царица…

Воспоминания и все связанные с ними переживания пришлось резко обрывать — по причине прихода дородного дьяка Посольского приказа. Брезгливо глянув на подскочившую и тут же склонившуюся в неглубоком поклоне Авдотью, мельком покосившись на грязную посуду (и тем самым без всяких слов укорив ее в преступной праздности), он величаво прошествовал мимо. Густо покраснев и встревожившись возможным слухам, женщина самолично снесла невысокую стопку серебряных блюд обратно в поварню. Немного поела сама (настроение такое было, что и кусок в горло не лез), и долго молилась, успокаиваясь, в Благовещенском соборе. Вернулась назад вовремя, как раз, чтобы увидеть довольную улыбку уходящего из покоев царевича господина Аренда Клаузенда — тяга царственного ученика к знаниям голландского фармацевта весьма и весьма воодушевляла (как, впрочем, и новенькие серебряные талеры, которые он получал за свои дополнительные труды). Перехватила у подошедшей челядинки поднос со скромной вечерей, дождалась ключника, нехотя отщипнула и отпила сама… Чем ближе была ночь, тем медленнее тянулось для нее время. Или может наоборот, тем сильнее становилось ее нетерпение? Появился, и через четверть часа громогласной молитвы ушел крестовый дьяк, коего замерший перед образами царевич едва ли услышал. Шушукались в передней две челядинки, пришедшие забирать в полотняную казну сегодняшние одеяния Дмитрия, тихо ходила по Опочивальне она сама, готовя комнату и ложе к его скорому приходу.

— У-ух!

Появился, уставший, чуть осунувшийся и с едва заметными тенями под глазами. Сладко зевнул, потянулся, еще раз коротко зевнул и встал перед ней. Тихо затрещали в умелых руках серебряные пуговки, опал на ковер серо-синей кучкой материи кафтанчик, легли рядом сапожки, повис, покачиваясь на опущенной вниз руке, золотой крест…

— А ну-ка поживее, бездельницы!..

Стоящий в одной нательной рубашке наследник раздраженно тряхнул гривой волос, молчаливо подгоняя замешкавшихся было за сбором одежды девушек. Благожелательным взглядом встретил еще одну, явившуюся, чтобы налить в рукомойник горячей воды. И с едва заметной смешинкой в глазах проследил, как его личная служанка энергично освободила спальню от всех трех челядинок. Тут же без всякого смущения скинул с себя тонкий шелк, перетерпел быстрое обтирание тела смоченным в рукомойнике рушником, и с отчетливым возгласом облегчения упал на расстеленное ложе:

— Уф!!!

Словно сам собой появившийся в руке Авдотьи гребешок легкой птицей заскользил по своевольным черным прядям засыпающего прямо на глазах мальчика, а на душе стало легко-легко. Как же она любила минуты такой вот безмятежной тишины…

Глава 5

— Ногу вперед!.. И локоток на пядь повыше. Вот так.

Сшсих-ссию, сшсих!

— Три шага на меня!

Ссиюу-сшсих-сших-сшдонн!

Изогнутый булатный клинок «детской» сабли наследника, обиженно прозвенев, отлетел в сторону. А боярин Канышев, скупым движением отмахнувшийся от его последнего удара, тут же нанес свой, примерно в треть настоящей скорости:

Сшдонн! Ссиюу-шихх!..

Словно легкую пушинку крутанув в руке тяжелую карабелу, боярин уложил ее на плечо, заученно-бездумным движением кисти отвернув от шеи тупую елмань. Не менять же ему привычки из-за того, что в руке учебное оружие? Огладил короткую бородку, поглядел, как стоит мальчик и одобрительно хмыкнул — похоже, его наука все же пошла тому впрок. Опять же, из трех последних ударов царевич один отбил, а от двух смог (ну да, подыграл он ему чуток, подыграл!..) уклониться, а значит не все так безнадежно, как думалось…

— Хорошо. Теперь, Димитрий Иванович, поиграй-ка малость сабелькой. До первой испарины — а потом, как передохнешь, еще и с копьецом потрудимся.

Канышев мельком глянул на майское солнышко, определяя время, пару минут понаблюдал за учеником, усердно повторяющим весь невеликий набор уже освоенных ударов и обманных ухваток, после чего перевел взор на недавнее пополнение. Перевел, и тут же тихо вздохнул — вот уж не было печали!..

— Резче замах, Петр! Ты плечом вот так…

Ссшшии!

Тоненько свистнул распластанный воздух.

— Тогда и удар добре выйдет.

Единственный сын думного боярина и большого воеводы князя Горбатого-Шуйского понятливо кивнул, продолжая срубать изогнутой дубовой «саблей» тонкие ветки ивняка. Рядом с ним делал то же самое Тарх, сын вроде как опального окольничего Данилы Адашева. Впрочем, без всяких там «вроде» — хотя младшего брата некогда всесильного Алексея Адашева и спасли от скорой плахи былые заслуги (особенно был удачен его последний поход на крымчаков — ох и славно тогда их побили да пограбили!), но от двора был отлучен, и отправлен на Ливонскую войну простым подручным воеводой. А там ему отрядец дали — курам на смех! Потому как тремя сотнями поместной конницы ни напасть как следует, ни оборониться от ворога. С другой стороны… Раз сына до наследника допустили, значит, могут и простить?.. Разумеется, если Адашев не только выживет, но и каких-никаких побед себе добудет.