Наследник
Шрифт:
Данте останавливает Vespa под ветками большого дерева.
— Отсюда мы пойдем пешком.
Я поднимаюсь с заднего сидения скутера, оглядываясь вокруг корявых деревьев и выветренных надгробий, видневшимися между ветвями деревьев и кустарников. Я как бревно падаю в объятия Данте.
— Какое прекрасное последнее пристанище. Кладбища — это молчаливый сад.
— Ты ведь не шутила, когда говорила, что любишь кладбища?
— Нет, не шутила. Мне нравятся красивые старые могилы. Я не могу понять почему. Возможно, я чувствую какую-то магию, что безымянные скелеты под землей когда-то были плотью такой же, как и я. Мне кажется, они мне напоминают, что времени
Данте снисходительно улыбается, пока мы стоим под пятнистой тенью дерева, хотя его глаза смотрят серьезно.
— Я больше чем уверен, что многие посетят твою могилу.
Я с нескрываемым интересом смотрю на него.
— Почему ты так думаешь?
— Я скажу тебе в другой раз.
— Нет, скажи сейчас, — настаиваю я.
— Скоро скажу.
— Прекрасно. Оказывается, Данте — это человек-загадка.
— Пошли, — говорит он, взяв меня за руку и направившись вниз по тропинке. Мы переходим от надгробия к надгробию, останавливаясь, чтобы прочитать надписи и имена великих людей. — Удивительно, что так много русских и англичан, похоронены здесь.
— Это протестантское кладбище, — объясняет он.
Данте вдруг останавливается перед большим прямоугольным надгробием с вершиной в виде арки, обходя его кругом.
— Китс. — Произносит он с уважением.
Я подхожу ближе, читая слова на надгробии вслух.
— «Эта могила содержит в себе умершее тело молодого английского поэта, который на смертном одре, в тоске своего сердца, испытывая напастия от своих врагов, пожелал, чтобы эти слова были выгравированы на его надгробии:
Здесь лежит тот, чье имя было написано на воде».
Данте потирает мне спину.
— Тебя бьет дрожь?
Я медленно киваю.
— У меня такое чувство, будто Китс потянулся ко мне из могилы и коснулся моей души. — Я поднимаю на него глаза. — Данте, почему ты живешь в отеле?
Он пожимает плечами.
— Я часто переезжаю и проживание в отелях означает, что мне не нужно держать прислугу, куда бы я не поехал.
Я пристально смотрю ему в глаза.
— И ты счастлив?
— Мне казалось, что да. — И в эту секунду я физически ощущаю, будто между нами начинает что-то пульсировать. Возможно, сказывается спокойствие и тишина кладбища или странное выражение на его лице, или громкий стук моего сердца, а потом наступает момент, когда он усмехается и говорит: — Пойдем, я хочу показать тебе еще могилы, чтобы побаловать твои странные предпочтения.
— Тогда, показывай дорогу, — отвечаю я, уходя от могилы Китса, я не могу ничего с собой поделать, оглядываюсь, словно оставив рядом с ней какую-то часть ценностей себя.
— Я проголодался. А ты? — спрашивает Данте.
У меня при слове «проголодался» начинает урчать живот.
— Да, но мысль о еде все еще вызывает у меня тошноту.
— Когда мы закончим осматривать могилы, пойдем на рынок, и я куплю тебе хлеб, оливковое масло и бальзамический уксус. Это успокоит твой желудок.
— Звучит очень хорошо, — удивляюсь я сама себе.
Оглянувшись по сторонам, я понимаю, что мы вернулись ко входу и направляемся в другую сторону, где очень много надгробий.
— Я хочу представить тебе прах Перси Биши Шелли, — серьезно говорит Данте.
Я подхожу ближе к обычному
надгробию.— Перси Биши Шелли, — читаю имя, высеченное наверху надгробия. Я поворачиваюсь к Данте лицом. — Как оказалось, что такой человек, как ты, вдруг стал поклонником Шелли?
Он смеется.
— Я бы и не был, если бы мой дядя не принес мне полное собрание сочинений в кожаном переплете на мое шестнадцатилетие, пообещав, что купит мне последнюю модель спортивного автомобиля, если я прочитаю это собрание сочинений. Можешь себе представить, я, конечно, посчитал это особенной формой изощренной пытки, но ко второму тому стал преданным его поклонником.
— Ты из очень богатой семьи?
— Да, так и есть.
— Я почти забыла латынь. Что означает «Cor Cordium»? — Спрашиваю я, глядя на строчки.
— Всем сердцем.
— Что это значит?
— Легенда гласит, что здесь похоронено только его сердце. Пока его тело кремировали на пляже, его друг, который лежит в могиле рядом с ним, выхватил его сердце из огня и отдал его жене, которая хранила его в течение тридцати лет, — объясняет Данте.
— Очень романтичная история. — К моему удивлению, глаза вдруг наполняются слезами, глядя на надгробие этого великого человека. — Не знаю почему, но как я только стала беременной, я постоянно плачу, — всхлипнув произношу я.
Данте берет меня за руку.
— Мне нравится, когда ты открыто выражаешь свои эмоции. Для тебя это непривычно, показывать свою истинную природу, поэтому такие маленькие эмоциональные вспышки настолько драгоценны. Вся эта история с сердцем скорее всего просто миф. То, что произошло на самом деле, звучит не так красиво. К тому времени, когда тело Шелли нашли, оно сильно разложилось в воде, его смогли опознать только по носкам, брюкам и тому, что в его кармане был томик стихов Кита. Тело присыпали негашеной известью и временно похоронили в неглубокой могиле до получения разрешения на кремацию. Мария не присутствовала на кремации. Байрон был, но его так тошнило, что ему пришлось уйти. И если уж что-то и смогли забрать из праха и отдать Мэри, так это его печень, которая является самым свинцовым органом в человеческом теле и поэтому вряд ли сгорела.
На несколько секунд я потерялась в его великолепных глазах.
— В глубине души ты больше, чем просто услада для глаз, не так ли? — шепчу я.
Данте смеется.
— Услада для глаз?! Роза, в мире нет никого, похожего на тебя.
Я стараюсь не показать, что довольна его комплиментом.
— А сейчас, как насчет хлеба с оливковым маслом и бальзамическим уксусом, который ты мне обещал?
17.
Роза
Данте привозит нас на рынок, мы идем к небольшому прилавку с выложенной едой, он разговаривает по-итальянски с женщиной средних лет с заплетенными волосами в синем фартуке. Она заворачивает золотисто-коричневую буханку хлеба в бумагу и протягивает ему.
Мы подходим к другому прилавку, где иссохший маленький мужчина с дерзкой улыбкой продает бутылку зеленого оливкового масла и пластиковый стаканчик, заполненный на три четверти бальзамическим уксусом, который сделала его жена.
Мы отыскиваем скамейку и присаживаемся поесть. Хлеб хрустящий снаружи и очень мягкий внутри, абсолютно восхитительный с приправами. Мы мало говорим, оба наслаждаемся свежим воздухом и компанией друг друга. Я кладу последний кусочек в рот и вытираю руки о бумажную салфетку.