Наследники

— Позор тому, кто сбежит от меня! — на всякий случай предупредил своих сподвижников Селиван, когда все собрались на том берегу; два разведчика форсировали реку вплавь, оставив штаны и рубахи на прежнем месте, и теперь дрожали, как щенята, не то от страха, не то от ночной прохлады, не то от комариных укусов, скорее же — от всего этого одновременно.

Разбившись на две группы, ребята двинулись в направлении лесникова дома. Еще издали они увидели мелькавшие сквозь кусты два огонька. «Это их я принял давеча за волка», — подумал успокоившийся наконец Селиван.

Незаметно подкрались к самому палисаднику и убедились, что Данилыч еще и не собирается спать. Положив на колени хомут, он чинил его, ловко орудуя толстой «хомутной» иголкой, а Петенька Рябов сидел рядом и мешал старику. Разведчики притаились, выжидая, когда Петенька выйдет во двор, где гремел ошейником спущенный на ночь Тигран.

Командир с горечью констатировал, что приготовленный им на худой конец кусок хлеба после кораблекрушения превратился в его кармане в липкое противное месиво. Вся надежда теперь была на шест, предусмотрительно захваченный Селиваном на реке. Однако и шест не помог. Заслышав возню у забора, пес со страшным рычанием ринулся на Громоздкина. И не подоспей Данилыч, заслышавший шум во дворе, дела бы кончились совсем худо для отчаянного военачальника и его голого войска. Сейчас же они отделались небольшим испугом да легкой экзекуцией, которой подверг Данилыч их нагие спины да зады с помощью крапивы. Хуже получилось потом, когда бойцы разошлись по домам: там посрамление отважного Селиванова отряда было полное, о чем вот сейчас, много лет спустя, почему-то вспомнил Селиван, лежа на холодном, искрящемся снегу в этом суровом краю, далеко-далеко от родной своей Волгушевки.

К нему подошел лейтенант Ершов.

— Громоздкин, встать!

Селиван поднял голову и вздрогнул, не узнав командира взвода. Обычно добрый с солдатами и заботливый, лейтенант стоял сейчас сердитый, темные глаза его яростно блестели — теперь это действительно был ерш, хотя внешним обличьем своим долговязый офицер меньше всего напоминал эту невзрачную рыбешку. Громоздкин быстро вскочил на ноги и стоял перед командиром, вытянув напряженные руки по швам и ожидая взыскания. Но лейтенант ничего не сказал больше, только посмотрел в Селивановы глаза, а затем так же молча отошел прочь. Громоздкину было бы в сто раз легче, если б офицер тотчас же наказал его.

Селиван снял противогазную маску и с великим наслаждением хлебнул чистого воздуха, подставив потное лицо студеному ветру и жмурясь от ослепляющей белизны полярного снега. И тут его мозг и сердце молнией опалила мысль: плюнуть на все к черту, убежать в глубь этой сумрачной, холодной пустыни, свернуться калачиком где-нибудь под крохотной березкой и тихо замерзнуть — и пусть тогда ищут его испуганные командиры, пусть плачут о пропавшем без вести мать, отец, Настенька…

«Настенька-Настёнка…»

— Громоздкий, що з вами? — встревоженно спросил подошедший Добудько, увидев странное выражение на лице Селивана.

Но тот не ответил. Молча встал в строй рядом с Иваном Сычом, тоже с беспокойством взглянувшим на односельчанина.

Раздалась команда, и снег вновь заскрипел под тяжелым шагом уставших солдатских ног.

…А наутро, проверяя заправку коек, старшина заметил на сморщенной, измятой подушке рядового Громоздкина небольшое мокрое пятно.

7

Шли дни. Они складывались в недели, а полковник Лелюх все еще не решался сообщить жене и детям, что его отъезд в Москву отменен. Он и сам не смог бы точно назвать причину, по которой оставлял семью в неведении. Скорее всего смалодушничал: хотелось как можно дольше оттянуть то время, когда придется сказать правду и когда Елена Дмитриевна, казня себя, будет тщательно скрывать от мужа свое огорчение и даже уговаривать его, чтоб он не огорчался, — так она поступала всякий раз, когда Лелюх не по своей вине причинял ей боль. Он это понимал и поэтому страдал не меньше жены.

В квартире все давно было приготовлено к отъезду. В маленькой прихожей, у самой двери, стояли пузатые чемоданы в ожидании, когда их погрузят в машину. Даже кухонная утварь была упакована бережливой хозяйкой, которой в завтрак, обед и ужин приходилось бегать теперь к соседям и брать у них на время посуду. Неудобств было много, но Елена Дмитриевна не желала распаковывать вещи — уж больно хорошо они уложены ею. К тому же упакованные вещи поддерживали иллюзию скорого отъезда. Но отъезд затягивался, и Елена Дмитриевна боялась спросить отчего. Только все чаще останавливала на муже свои большие темные глаза, и это был ее немой вопрос, на который Лелюх быстро отвечал, краснея и сердясь на самого себя:

— Скоро, Елена, скоро…

Еще тяжелее было объясняться с ребятами. Колька и Ванька просто с ума посходили, даже ночью просыпаются и спрашивают:

— Папа, ну когда же мы поедем?

Лгать детям Лелюх не мог, и он либо делал вид, что не слышит их вопроса, либо уклонялся от прямого ответа, искусно переводя разговор на другое.

Однако всему приходит конец.

Полковник чувствовал, что дальше скрывать невозможно, и решил сегодня же, как только вернется домой, сказать жене и детям всю правду. Он даже поспешил на квартиру, не успев закончить каких-то дел.

Подойдя к двери, Лелюх остановился, собираясь с силами. Потом энергично потянул ручку. Первое, что он обнаружил в прихожей, это отсутствие чемоданов, которые привык видеть тут. Потом заметил плачущих Кольку и Ваньку. Потом вышла из комнаты Елена Дмитриевна. Непривычно чужие глаза ее были сухи.

— Что тут у вас случилось? — спросил Лелюх, шагнув следом за ней в комнату, и смутился, устыдившись праздности и никчемности своего вопроса.

— Ничего, — тихо сказала Елена Дмитриевна, стараясь не глядеть на мужа.

— Значит, ты уже все знаешь?

— Знаю, — сказала она, спрятав в себе что-то такое, чего Лелюх не понимал.

— Кто вам сказал? — спросил он, чувствуя, что ему делается уже совсем не по себе, и строго посмотрел на жену, потом на все еще всхлипывающих ребятишек.

— Разве это важно? — сказала Елена Дмитриевна все тем же обманчиво равнодушным голосом.

Ей поведала обо всем Римма Григорьевна, жена майора Шелушенкова, но Елена Дмитриевна почему-то решила не говорить об этом мужу.

— Ну хорошо. Теперь ты знаешь все. И… надо все это забыть и жить по-прежнему. Вот! — Он подошел к жене, чтобы обнять ее, но она отстранилась и, закрыв лицо руками, быстро ушла в спальню — за фанерную перегородку.

«Вот тебе раз!» — страшная обида на жену мгновенно вспыхнула в сердце Лелюха. Он закричал:

— Так что ж, по-твоему, я сам отказался ехать?! Я кто: военный или не военный?! Что ты там молчишь? Собирай свои чемоданы и поезжай куда хочешь, я тебя не задерживаю! Слышишь, собирай!..

Колька и Ванька, испугавшись, перестали плакать и притихли на оттоманке.

Елена Дмитриевна тоже молчала за фанерной перегородкой.

Лелюх еще некоторое время стоял в комнате, не зная, что делать. Затем быстро вышел на улицу и направился в штаб полка.

Начальник штаба принес в красной папке бумаги на подпись. Полковник полистал их рассеянно и попросил оставить его одного. Задумался. Раздался телефонный звонок. Звонил Климов. Готовилось собрание партийного актива дивизии. Докладчик — генерал Чеботарев.