Наследники

— Нет, мог! Вполне вероятно, что он изложил бы свои мысли как-то иначе, это вопрос другой. Но вы жестоко ошибаетесь, полагая, что солдаты не думают о таких вещах. Думают, и нередко не хуже нас с вами. А потом не надо забывать, что Громоздкин совершил подвиг. Настоящий подвиг — там, на реке! — Климов нахмурился, внимательно, словно увидел его впервые, посмотрел на Шелушенкова и внезапно попросил: — Покажите-ка мне ваш блокнот. Любопытный он у вас.

— Обыкновенная записная книжка, — сказал майор, как-то вяло, нехотя передавая блокнотик замполиту. — Вообще-то я не обязан показывать свои записи. Но мы с вами коммунисты и сможем правильно разобраться в вещах…

— Разумеется. — Климов перелистывал страницы. — М-да… — вздохнул он и опять посмотрел на Шелушенкова, на этот раз подозрительно веселыми глазами. — Прибедняетесь, скромничаете, Алексей Дмитриевич! Книжица-то ваша не совсем обыкновенная. Оригинальная она у вас штука… Может быть, в свое время ее поместят в музей. Какая, однако, подлость!..

Шелушенков вскочил со стула.

— Я просил бы вас, товарищ подполковник…

Климов тоже встал и почти вплотную приблизился к Шелушенкову. По сухощавому лицу его пробежала судорога. На щеках выступили багровые пятна.

— Скажите… майор, с какой целью завели вы на людей полка этот свой поминальник?.. С какой?!

Шелушенков молчал. Ему еще ни разу не доводилось видеть Климова, обычно мягкого и спокойного, таким злым. И он испугался.

— Я жду, — напомнил Климов, глядя на него в упор.

Шелушенков превозмог себя и кое-как выдержал взгляд замполита.

Переводя дыхание, он сказал:

— Прежде чем ответить на этот вопрос, я попросил бы вас, товарищ подполковник, успокоиться и изменить тон в разговоре со своим подчиненным.

Климов шагнул к своему креслу, сел, плотно прикрыл глаза ладонями и стал терпеливо ждать, когда Шелушенков сам заговорит снова.

Тот высморкался, потер согнутым указательным пальцем вспотевший лоб и продолжал:

— Меня удивляет сама постановка вопроса. Пропагандист полка обязан знать, о чем думают и о чем говорят люди, за воспитание которых он отвечает. И блокнот — неплохой помощник в его руках. Не мне вам говорить об этом.

Климов молчал, не отнимая ладоней от лица.

— Я вас понимаю, товарищ подполковник. В моем блокноте содержится запись, которая, естественно, не могла вам понравиться, поскольку она касается некоторых ваших… странных высказываний.

— Нет, ошибаетесь! — Климов опустил ладони и выпрямился. — Мне-то поделом! Два года работаю с человеком и до сих пор не мог разобраться, кто сидит у меня под боком. Какой же я, к черту, замполит! Пропагандист полка планирует выпуск боевых листков, которых никто не может прочесть, а я утверждаю его план. Он планирует беседы, которые нельзя провести, а я их утверждаю. Он готовит наглядную агитацию для ночных — наглядную для ночных! — учений, а замполит утверждает… Так что обо мне вы могли бы написать что-нибудь и похлестче и оказались бы правы! Но именно этого вы и не написали, и я понимаю почему: вы чиновник. Слушайте, что же получится, если вы дадите ход всем этим записям? Сколько времени отнимете у людей, нужного им для полезной работы! А сколько нервов, сколько испорченной крови!

— Ага, вот что вас пугает! — воскликнул зло просиявший Шелушенков. — Понятно! Я так и думал. С чего бы это командование полка так много возится с одним солдатом — неужели у Лелюха и Климова мало других забот? А все объясняется очень просто: боятся вынести сор из избы. Еще бы! Что скажет генерал Чеботарев, когда узнает о новом ЧП в полку, в передовом полку Лелюха?.. Лучше это дело потихоньку замять. Ловко придумано! Только ничего у вас, дорогие товарищи, не выйдет! Партия не допустит расправы над честным коммунистом, осмелившимся говорить правду открыто, какой бы горькой она ни была!

«Ну и демагог!» — опять с удивлением подумал Климов, глядя на круглого, лысеющего и, в сущности, малозаметного в полку человека. Замполит, однако, молчал.

Его молчание Шелушенков принял за растерянность и, еще более воодушевляясь, продолжал:

— Я рад, товарищ подполковник, что вы вспомнили о самокритике. Давно пора!

Климов вдруг почувствовал, что кровь хлынула ему в лицо и что дышать стало трудно.

— Ну вот что… майор. Я вас долго слушал. А теперь уходите прочь!.. Слышите? Сейчас же уходите! Уходите!!

Шелушенков, багровый от ярости, с видом тяжко оскорбленной добродетели вышел из кабинета.

Климов еще долго сидел в кресле задумавшись. Потом оделся и вызвал машину: он решил немедленно поехать в политотдел дивизии.

…Через пять дней майора Шелушенкова отозвали из полка Лелюха в распоряжение начальника политотдела армии.

— Лучше бы он все-таки остался у нас, — сказал Лелюх Климову, зайдя на квартиру к замполиту.

— Это почему же? — удивился Климов.

— По крайней мере, мы уже знали о его слабостях и могли бы как-то реагировать на них. А то пошлют в другую часть, он и там натворит дел, будет гнуть свою линию.

— Может быть, уволят в запас. Я слышал, намечаются большие сокращения, — сказал Климов задумчиво. — Я сегодня долго спрашивал себя… откуда они берутся… такие, а?

— Вы о Шелушенкове?

— Да.

— Думал и я как-то об этом. Не о Шелушенкове конкретно, а вот о таких людях вообще, — заговорил Лелюх с грустной улыбкой. — Ведь еще три-четыре года назад его методы работы некоторым людям казались вполне нормальными. Вы почитайте аттестации Шелушенкова! Ведь если по ним судить, то лучшего политработника и желать нельзя! Все, дорогой мой Климов, гораздо сложнее, чем мы иной раз себе представляем…

— К сожалению, все, что вы сказали, правда, — тихо и задумчиво проговорил Климов, с силой потирая седые виски. В добрых его глазах зажглись хитрые огоньки. — А вы знаете, о чем я сейчас подумал? Вот все эти хорошие, умные слова должен был говорить я вам, а не наоборот. Раньше всегда комиссар «воспитывал» командира, а сейчас иной раз получается нечто совершенно противоположное. Во всяком случае, у нас с вами… Непорядок! Не тот командир пошел, не тот! Ну и времена! — с притворным огорчением воскликнул замполит и вдруг улыбнулся широкой своей, добродушной улыбкой, как-то хорошо осветившей его худощавое, морщинистое лицо. — А если говорить без шутки, это здорово, черт возьми!

Лелюх смущенно молчал, сердясь на Климова за его слова и радуясь одновременно тому, что есть в полку очень много людей, с которыми он мог говорить откровенно, не опасаясь быть неправильно истолкованным.

— Хорошо, — чуть внятно прошептал он и, взволнованный, стал, как азартный игрок, потирать руки.

— Вы с какого года в партии, Федор Николаевич? — спросил он Климова.

— С сорок первого, — ответил замполит, посмотрев на командира полка с недоумением.

— И я с того же! — Глаза Лелюха прищурились. — Так чему же вы удивляетесь? Одним миром помазаны.