Наследство
Шрифт:
— Я буду через минуту, — прохрипела Катя, смотря на сестру с ужасом. Та нахмурилась.
— Катя! Тебя ждут родные, изволь явиться!
В мелодичном голосе Кате послышались отцовы нотки. Мережская не выдержала, вскрикнула:
— Да дай же мне минуту!
Сестра, немного удивленная столь эмоциональной реакцией, царственно кивнула и выплыла из комнаты.
Катино сердце сжалось от боли. Но это была не ее боль.
Михаил заторможено коснулся своего лица.
— Она не узнала, — сообщил он упавшим голосом. Нет, не то, чтобы он лелеял какие-то надежды или иллюзии насчет этой женщины, но…когда-то она клялась ему в вечной любви…целовала его вопреки нормам приличий…обещала…то, что не выполнила. Разве это не закономерно, что бывшая невеста его не признала?
Екатерине захотелось расплакаться. И стереть с лица Михаила растерянную кривую усмешку, болезненно исказившую его черты. Она подошла и обняла растерявшегося мужчину.
— Я так изменился?
— Не сильно. Я же вас узнала.
— Да, ты…вы узнали…
Он стоял недвижимым каменным изваянием, и Катя не представляла, что она может сделать, дабы заставить его ожить. Она коснулась его головы, словно перед ней был ребенок, а не мужчина. Михаил вздрогнул и поймал ее пальцы своими. Взгляд его стал более осмысленным. Катерине показалось, что еще немного — и он поднесет ее ладонь к своим губам и поцелует.
Кто-то прошел по коридору.
Екатерина отпрянула, напоследок сжав руку мужчины с, пожалуй, излишней пылкостью, и выбежала из комнаты.
Диспозиция в гостиной напоминала боевую. «Обложили со всех сторон», кажется, так выражаются военные? Мать с отцом сидели на диване, Георгий — в кресле, Мария с бокалом вина устроилась у камина.
— У тебя очень нерасторопные слуги, — заметила она недовольно, с интересом оглядывая Катин наряд. Искала следы грехопадения сестры? Мятое платье, следы чернил, пятна, которые периодически появлялись на руках у Михаила и, видимо, должны теперь быть и на ней? Кате стало смешно. Уж точно не сестре судить ее поведение, даже если бы оно вышло за рамки приличий.
Катерина проигнорировала сделанное на счет слуг замечание и перешла к делу.
— Зачем приехали?
— Сядь, деточка, — мать была сама любезность. Катя демонстративно не подчинилась — отошла к окну.
— Не хочу.
— Катенька, это просто неприлично.
Слова инкнессы вызывали лишь раздражение и затаенную обиду. О собственных детях Ляпецкие думали гораздо меньше, чем о нормах приличий или обеспечении достойного положения в обществе.
— Мне все равно. Говорите, что хотели.
Инкнесса и инкнесс переглянулись. Георгий поджал губы, что действительно делало его чрезвычайно похожим на отца.
— Одичала совсем, — внес он свою лепту в разговор.
— Катенька, что с тобой? — Мария Ляпецкая встала. — Была такой хорошей девочкой! А теперь заколдовали словно!
Княгиня Ивлеева фыркнула.
— Мы ж не в Кровавом столетии живем. Выродились чародеи. Сейчас таких и не найдешь, чтоб человека заколдовать могли. Они если на что и способны — пилюли делать, да управляющие круги на самоходные кареты заговаривать.
— Не скажи, — влез брат. — Это на нашем, «северном» лепестке континента хорошего чародея не сыскать после Инквизиции. А вот говорят на Тюльпане есть целые общины.
Княгиня поморщилась.
— Тюльпан — это южный лепесток?
— Восточный.
Екатерина смотрела на разговор, ведущийся без нее, с горькой улыбкой. Вот так всегда и было. А ведь Мария когда-то могла обменять все это лицемерие на тихую жизнь с любимым человеком…
Любимым ли? Что чувствовала ее сестра тогда, шесть лет назад? Простую увлеченность? Зачем же она так рьяно поощряла ухажера, если не собиралась за него замуж? А если любила, то почему не бросила все ради любви? И как она могла его сегодня не узнать!? Даже Катя его узнала с первого взгляда! Хоть и не виделась с ним около пяти лет. Когда на втором году замужества она приехала к Лизе в гости, Михаил как раз отбыл в соседний город отстаивать интересы очередных просителей. Возможно, это отнюдь не было случайностью, но так действительно всем троим было проще.
— Катя, ты осознаешь, что этот малоизвестный человек не поможет тебе добиться наследования хотя бы половины имущества Мережского? — мать всплеснула руками. — Я тебя не понимаю! Ты вообще собираешься бороться?
Она не хотела
бороться. И не умела. Ей бы сбежать от этой войны куда-нибудь подальше!— Какая разница? — Катя пожала плечами. — Есть завещание.
— Опять завещание! — возмутилась мать.
— Вот! — Аристарх встал и показал на дочь трясущейся от ярости рукой. — Полюбуйся! А ты говоришь, «поговорить», «убедить», «по-хорошему»! Погляди на эту отлучницу! Изменницу! Предательницу! Ей плевать на наши долги, наше бедственное положение. Плевать на угасающее величие нашего рода! Я что зря отдавал ее Мережскому? Да я дождаться не мог, пока он умрет! Да если б не счастливый случай, он того гляди и еще нас пережил бы! А теперь из-за соплей этой жалкой вертихвостки мы теряем единственный шанс на обеспечение достойного существования столь древней фамилии!
Феномен высшего света: недостойные рассуждают о достоинстве, лицемеры и предатели — о благородстве. Катерина на одном из балов, куда муж ее привез не столько из-за развлечений, сколько ради встречи с нужными людьми, познакомилась с княгиней Дорогобужской. Та весь вечер смеялась над некой девицей Тальской, настолько открыто выражающей свою увлеченность богатым франтом князем Бедьевым, что большинство обитателей столицы было уверено в их интимной близости. Когда ночью уставшая от шума Екатерина вышла в сад прогуляться, у одной из беседок, откуда доносились стоны и вздохи, она заметила туфли Дорогобужской. Их ни с чем нельзя было спутать — княгиня заставила обувного мастера обшить ткань хрустальными украшениями. Подобные "хрустальные" туфельки на тот момент во всем мире имела одна женщина в мире. И женщина эта, недавно порицающая распущенность влюбленной девочки, с упоением предавалась греху с посторонним мужчиной. Когда на обратном пути Катя повстречала князя Дорогобужского, то не знала, куда девать глаза, и вместо того, чтобы поприветствовать знакомого, просто пробежала мимо.
«Кто не умеет петь — тот критикует соловья,
У кого нет стыда — поборник чести,
Трус рассуждать будет о мести,
Брызжа слюной: — Да я б! Да я!…»
Так писал Кричер почти два века назад. Кажется, ничего в мире за эти столетия не поменялось.
— Следователь сказал, что скоро дело будет закрыто, — сообщила «вертихвостка». — А, следовательно, завещание — оглашено.
Ляпецкой сел.
— И кого они подозревают?
— Меня.
Мать и сестра вскрикнули. Брат хмурился, барабаня пальцами по инкрустированному беридами эфесу шпаги. Где только они деньги нашли на такую отделку?
Аристарх задумался.
— Это я решу! — он хлопнул в ладони. — Есть у меня один интересный человечек, который передо мной в долгу. Отмоем тебя, не переживай.
Катя поморщилась от неприглядного слова, больше подходящего грязным лесным разбойникам, чем лакорийскому дворянину.
— Таша! — Инкнесса Ляпецкая взяла мужа за руку. — Безопасно ли это?
— Безопаснее, чем умирать в нищете! — отрезал раздраженно ее супруг.
— Но юридически… Законно ли?
— Какая разница? Если ее осудят, денег нам не видать.
Разумное замечание. Спасибо, папа, за заботу. И за веру в детей. Только есть одно «но».
— Я не буду оспаривать право Николая на наследование.
Все замерли. Мать схватилась за сердце.
— Отец всего живого! Таша, что происходит с нашей дочерью?!
— Дурная девка! — глаза Аристарха метали молнии, а слова — тяжелые, хлесткие, причиняли Кате почти физическую боль. Ей казалось, ее наотмашь бьют по лицу этими словами. — Неблагодарное отродье! Если б я верил в сказки про зелах-духов, решил бы, что подменили тебя в детстве! И крови в тебе инкнесской не видно — моль бледная, вечно умирающая! Только ныть ты всю жизнь и умела! Ни гордости, ни очарования! Никогда ты слова доброго не сказала о нашем высоком положении, не выразила стремление его преумножить! Как девка с Голой улицы, у ног моих ревела, не желала за Мережского идти! Все о себе думала, тварь эгоистичная! Никогда ни одной мысли о нашем роде в твоем мозгу не было! И теперь о своем удовольствии лишь печешься! А до семьи нет тебе дела! Выпороть бы тебя, как сенную девку!