Настасья
Шрифт:
Иван наконец очухался, дёрнулся, выпалил
– Так живут и живут, никого не трогают, вам что?
Бабка глянула на него, как на таракана, сообщила
– Нам что? Ведьмаки гадят везде, скот портят, кур да петухов холостят, а сейчас так и за коров взялись. Уж не первая пала, а вчера бык у Алешки сдох, у того, что у речки. Она, твоя эта, вдоль реки шлындрает, там и пакостит. Гадюка.
Бабка налила ещё компота, выпила залпом, как самогон, встала.
– Я тебя, в общем, предупредить пришла. Народ против твоей Варьки очень настроился. Гляди, дом пожгут… Все к тому идёт, ты про Кольку-то своего слыхал?
Иван пожал плечами, все что говорила старуха казалось ему жутким бредом, просто средневековье какое-то. Очумели
– В больнице твой дружбан. Откачали с трудом, говорят какую-то водку не ту в центре купил.
Иван зло отмахнулся, ощерился.
– Хватит муть гнать. Колька вечно дрянь пил, первый раз что ли? Варька то тут причём
– Так люди видели, как Варька эта твоя ему мерзавчик сунула. Деньгу тяпнула, в карман сунула, а ему бутылку. Так в ту же ночь его и скрутило.
Иван смутно вспоминал, как рассказывал Варваре об их с Коляном разговоре, подшучивал вроде, а та слушала внимательно, дрожала ресницами…
– Так коли она на людей перешла, не сносить ей головы. Да и тебе попадёт с дитями. Ты вот что…
Бабка Василиса встала, повязала платок по подбородок, натянула шубейку
– Бабку твою тогда Господь спас, а ведьмака её полюбовника кольями забили. И дом их спалили, они тогда за лесом жили, у яра. Так бабка у всего села на коленях прощенья просила, простили её. Гони ты, Ваньк, ведьму эту от себя. И детей её тоже, семя бесовское. Не доводи до беды. Пошла я.
Василиса скрылась в сенях, а Иван ещё долго сидел, задумавшись. Он и не видел, что из-за занавески у печи, блестят тёмные глазки. И только когда он встал, Настасья отпрянула, спряталась в глубине тёмного угла, затаилась
Глава 11
– Иван, ты говоришь ерунду. Что за глупость такая, какие ещё куры? Ты что, всерьёз думаешь, что я кур порчу, ты баб этих неграмотных слушаешь? Я думала, что ты умнее.
Варвара сидела напротив Ивана, тяжело уронив большие кисти рук на стол. Она как – то резко постарела за этот год, ссутулилась, осунулась, и вдруг стало понятно, что она не так уж и молода, как казалось Ивану вначале. Даже та упругая сила, пружиной выпрямлявшая её крутую спину начала покидать ее тело, она уже даже не пыталась броском прыгнуть в седло, и даже их спокойная лошадь пугала её. Запрячь Дуську в телегу и то – звала Ивана. Тот видел, что что-то не так, но дикое, нутряное раздражение против женщины не мог побороть, скрипел зубами, терпел.
– Бабы бабами, а молва идёт. Куры эти, коровы какие – то, чёрный дождь над огородом Митрофанихи, молния Нестерчуку в баню попала. Все на тебя валят, а тут вон свиньи дохнуть начали. Чума, говорят. Ты вчера где шаталась? Я парня еле успокоил, он орёт, мамка по лесам ведьмует. Совсем ты очумела, Варьк.
Варвара с трудом поднялась, вытащила сонного сына из кроватки, сунула Ивану.
– Нет в нем силы никакой. Твой сынок, простой, челядь. Зря надеялась я, не вышло ничего. Слабое твоё семя, никудышное. А вот эта…
Варвара мотнула головой в сторону комнаты, там шустро шевеля худенькими пальчиками разбирала козий пух Настасья.
– Эта в силу входит. И из меня ее тянет, прямо высасывает. Скоро учить её надо будет, пора, пока я ещё что-то могу. А насчёт колдовства моего – чушь это все. Наша сила не в том, чтобы кур травить, мы другим живём. Потом поймешь… когда нибудь.
…
Ночью Иван уснуть не мог. Вдруг разом выпавший снег накрыл улицу и двор в сияющим покрывалом, и от этого в комнате было светло, как днём, высыпавшие после снегопада звезды пронзали лучами чёрное небо, казалось что эти лучи многократно отражаются от снежных сияющих накатов, и вся эта иллюминация бередила сердце, заставляя его колотиться у горла. Иван устал ворочаться в кровати, встал, глянул на часы (уж на четвёртый час повернуло), поправил одеяло у Алексашки, накинул полушубок и вышел на крыльцо. Странное чувство одиночества просто затопило его с головой, дом звенел.гулкой пустотой, пялился чёрными
глазницами на белый сияющий мир и молчал.Иван прикурил третью, но горло загорелось от едкого дыма, и бросив окурок в снег, хотел было идти в дом. Но в самом конце улицы показались какие-то люди. И их фигуры, дробно усеявшие белый простор были похожи на фасоль, брошенную в густую сметану.
Когда толпа приблизилась, Иван понял – заводилой компании был Петруха – двоюродный брат Коляна, противный, склочный мужичонка, с молодых лет бывший с Иваном в контрах. С ним в компании задорно прыгали ещё пара – тройка дружбанов, а позади топтались бабы во главе с Митрофанихой, толстой и неповоротливой, как свинья тёткой, соорудившей капитал на картошке, выращиваемой ею в размерах несусветных.
– Что, Ванек? Ты в курсах, что Коляна седни в ренимацию опять положили? Ведьма твоя постаралась, давай, кажи её на народный суд. Пусть ответит людЯм почто гадит, cyчкa.
Петруха одним прыжком вскочил на крыльцо, толкнул Ивана в грудь, пытаясь проскочить в дверь, но Иван здоровенный ручищей смел его вниз, деранул лом, приткнутый к стене, вертанул им перед собой, тыкая, как копьем.
– Пошли вон отсюда. Черти, носит вас по ночам. Завтра приходите, утром и поговорим. Детей мне перепужали, ироды.
И видно что-то в его словах и отчаянном тоне было такое нешуточное, что даже скандальная чертовка Митрофаниха, не боящаяся ни беса осадила, сплюнула через щелястую челюсть, махнула рукой.
– Завтра придём. Пусть готовится ответ держать. Нелюдь.
…
Когда последняя чёрная фигура скрылась за поворотом, Иван трясущимися руками закурил очередную, но снова бросил. Тихонько, стараясь не шуметь, пробрался в кухню, глотнул воды, заглянул за занавеску, где спала Настасья. И, чувствуя, как варом окатило сердце при виде её пустой, ровно застеленной кровати, бросился в комнату Варьки. И долго сидел на табурете, разглядывая идеальную чистоту совершенно пустой комнаты.
Раннее утро окрасило желто-оранжевым верхушки елей вокруг Варькиного дома. Иван думал, что он не найдёт её дом среди болот, кто-то недобрый стёр все, что было из его памяти, но он нашёл. Каким – то чудом, бес ли, ангел вывел его на тропу, и вот он – дом…
Вот только внутри его не было жизни. И лишь заблудившиеся снежинки тихонько ложились на подоконник приоткрытого окна…
Глава 12
Март закрутил метелями так, что село завалило по крыши – плотное тяжелое покрывало легло на истосковавшуюся по весне землю белым саваном. И задохнулась бы она под ним, наверное, если бы не вдруг грянувшее после череды снегопадов солнце – сияющее, мощное, всепобеждающее. С самого утра начинало оно победное шествие по высокому, ярко голубому небу, и, несмотря на мороз, снег сдавался, проседал к полудню, истаивал украдкой, сверкал хрустальными корочками. И девчонки-старшеклассницы, возвращаясь с уроков, поднимали эту сияющую кружевную красоту, смотрели сквозь ледяные скорлупки на солнышко, щурясь, хохоча в предчувствии весны и любви…
Алексашка тащил санки по еле заметной тропке между заборами крайней улицы к околице, тащил с трудом, вяз валенками в начавшем подтаивать снегу, но упирался, хмурил высокий лобик, и приплюснутая шапка-ушанка сползла набекрень, открыв одно красное оттопыренное ухо. Там, куда так упорно пробирался парнишка, ребята соорудили горку, да высокую, почти с дом, залили склон к реке водой, натасканной ведерками из проруби, и катались с гиканьем, горка получилась что надо. Вот только Иван Алексашку на эту горку не пускал – мал больно, да и река рядом, и не уговоры, не плач, не послушная помощь по хозяйству, ничего мальчишке не помогало – отец был непреклонен. Зато сегодня папка уехал в город, строго – настрого приказал сыну не выходить из дома до его приезда, а лучше курам да уткам зерна отнести, да козам сена. Да разве настоящего парня дома – то удержишь?