Наваждение

За руку здороваться я с ним не стал, сухо кивнул, демонстративно сел на стул в другом конце комнаты и вопросительно поглядел на Светку. Та, как ни в чем ни бывало, взяла у меня торт и бутылку, скрылась, безмятежно напевая, на кухне. Я, чтобы не встречаться с Андреем взглядом, уставился с непроницаемым видом в окно. Вспоминал, что Светка, открыв дверь, не поцеловала меня, а лишь быстро подставила щеку для поцелуя и сразу же повела в комнату, которая, как выяснилось, не пустовала. В такой-то день!

Я уговаривал себя не беситься, держаться спокойно, безразлично — сомнительно ведь, чтобы Светка пригласила Андрея тоже. Скорей всего, тот приперся по собственной инициативе и просто надо поскорей от него избавиться. Хотя — отравляла настроение подлая мыслишка, — Светка могла бы это сделать и до моего прихода, нечего ему тут на диване валяться, белыми носками сверкать. В конце концов, идея отпраздновать принадлежала ей, не мне. И уж никак не предполагалось, что наш дуэт должен превратиться в трио.

Я скосил глаза в Андрееву сторону. Он тешился разглядыванием собственных ногтей. Я вдруг обратил внимание, что руки у него не мужские — маленькие, белые, холеные. Гвоздя, наверное, в жизни прибить не довелось. Почувствовав мой взгляд, он приподнял пушистые, тоже девушке впору, ресницы, иронически сощурился. Облизнул приготовительно губы, но я не стал дожидаться его монолога, тут же встал и вышел из комнаты. Светка на кухне протирала фужеры. Три фужера. Можно было ни о чем не спрашивать. Но я спросил. Ровным, недрогнувшим голосом.

— Насколько я понимаю, праздновать будем втроем? Или еще кого-нибудь ждем?

Темные, зрачков не различишь, продолговатые Светкины глаза сделались от улыбки еще длинней.

— Не заводись, Валька. Ну, сидит человек, не гнать же его теперь из дома. Тем более, он знал, что ты должен прийти и по какому поводу.

— Откуда ж он мог узнать? — изобразил я крайнюю степень удивления. Не заводись, говорит. Как же тут не заводиться, если она, вместо того, чтобы побыстрей избавиться от этого словоблуда, докладывает ему о нашем, нашем с ней празднике, приглашает войти, раздеться? Так, значит, ждала меня, так, значит, дорога ей наша встреча. А я еще приперся сюда с этой бутылкой, коробкой этой дурацкой!

— Перестань, Валька! — нахмурилась Светка.

Валька, Валька… Дернула же меня нелегкая — настроение было хорошее, игривое — отрекомендоваться так, когда знакомились в Доме кино. Фестивальные фильмы крутили. Увидел Лешу Провоторова из «Вечерки», тараторившего что-то симпатичной смуглянке с роскошными кольцами крупно вьющихся черных волос, подошел. Больно уж приглянулась Лешина собеседница. Особенно кожа ее поразила меня — нежная, чистая, гладкая, так и тянуло провести легонько по щеке ладонью. Придумал какое-то, якобы неотложное, дело к Леше, позволившее вклиниться в их разговор, напросился на знакомство. Почему-то решил, что лучше всего тон взять игривый, дурашливый. В свои набивался?

— Валька, — назвался я, протягивая руку и молодо, бесшабашно ей, девчонке, улыбаясь.

Она немного помедлила, чуть сдвинув тонкие брови, потом протянула свою и тоже на мгновение показала зубы:

— Тогда Светка.

Я догадывался, что далеко не оригинален, и ей, видимо, тысячу раз уже приходилось выслушивать остроты о явном несоответствии ее имени с внешностью, но не отказал себе в удовольствии. Главное, надо было что-то говорить, чтобы привлечь ее внимание, глядеть на нее и, чего скрывать, показаться ей. Судьба благоволила ко мне — Лешу вдруг куда-то отозвали, и мы со Светкой остались вдвоем. Мы еще пытались разыскать в толчее подругу, с которой она пришла, но безуспешно. Прозвенел третий звонок, мы вошли в зал, сидели рядом, потом я пошел ее провожать. Никогда в жизни я так не старался понравиться девушке, из себя выходил, рот не закрывал ни на секунду, как Остап Бендер, завлекая Зосю. И уж конечно не преминул доложить, что занимаюсь писательством и скоро у меня выйдет в журнале полновесный, в печатный лист, рассказ, от которою сам ответственный секретарь в восторге. И про повесть в издательстве. Показывал товар лицом. Не могу сказать, что с огромным воодушевлением, но все же Светка согласилась на свидание, о котором попросил ее, прощаясь. Так и повелось с тех пор — Валька да Светка…

Она, вероятно, заметила, как я раздосадован и едва сдерживаю себя, потому что ласково — она это хорошо умела, когда хотела, — улыбнулась и проворковала:

— Не заводись, мы его скоро спровадим. — И, скользнув, однако, сначала глазами на дверь, чмокнула меня. — Возьми фужеры, я сейчас приду.

Мы сидели за низким журнальным столиком, пили вино. Такой прекрасный, редкостный в нашем городе напиток пришлось переводить на какого-то Андрея. Светка, надо отдать ей должное, первый тост подняла за мои литературные достижения, пожелала мне «новых творческих успехов» и, бальзам на мои раны, поцеловала в губы, при ненавистном Андрее. Тот никак на этот демарш не отреагировал, смаковал с видом знатока вино. И торта, наглец, отвалил себе в тарелку чуть ли не половину. Уселся он основательно, и не похоже было, чтобы собирался вскорости уйти. Интересно, каким образом собиралась его Светка спровадить?

Разговор — как же без этого? — зашел о литературе. Тут уж Андрею со мной не тягаться. Я намеренно, чтобы позлить его, рассказывал о близком своем знакомстве — некоторых, между прочим, в самом деле неплохо знал по литобъединению — с известными нашими писателями, что я им сказал, что они мне сказали. Среда, доступ в которую имеют лишь избранные, не ему, студентишке, чета. Не отказал себе в удовольствии, поведал, как высоко оценили корифеи — так оно, кстати, на редсовете и было — мой рассказ. Андрей не млел, не впитывал в себя каждое мое слово, вид у него был скучающий.

— Читал я твой рассказик, — сказал он. (Не рассказ, главное, а рассказик! Вот же пакостник!) — Ничего.

Ну, спасибо! Ну, уважил! Руки бы ему целовать! Сам Андрей, великий ценитель и знаток, соизволил заметить, что рассказик все-таки «ничего»! Я в его сторону даже бровью не повел, а он, словно реванш беря за вынужденное молчание, болтал теперь без умолку. Короче, речь он завел о том, что по-настоящему читаемая, всем другим фору дающая литература — это детективная. Рассказать о чем-нибудь может любой мало-мальски грамотный человек, а закрутить детективную историю, да так, чтобы оторваться нельзя было, способны лишь избранные. Не зря же все человечество, включая самых высоколобых интеллектуалов, обожает детективы, предпочитает их, хотя многие признаться в этом стесняются, всем другим жанрам. Вот мне, например, слабо написать настоящий, классный детектив. Калибр не тот.

Здесь необходимо сделать маленькое отступление. Я не против детективного жанра, и он, как любой другой, конечно же имеет право на жизнь. Более того, сам не прочь почитать хорошего мастера, Сименона, например, или Чейза, Вайнеров наших. Но все-таки — и это не только мое мнение — в Большой литературе детектив не считается настоящей прозой. Равно как и фантастика, кстати. Вот тут уместно сказать, что калибр не тот, уровень другой. Хорошо ли, плохо ли, справедливо или несправедливо, но тем не менее. Достаточно поговорить об этом с любым серьезным литератором. Знаменит и славен тот же Сименон, но разве поставишь его в один ряд с… — здесь десятки, сотни фамилий можно привести. О Вайнерах уже не говорю. Все-таки настоящая проза — это Толстой, это Чехов, это Паустовский, это Булгаков, это Гроссман, что уж тут спорить…

Но особенно меня заело, что выпендряла Андрей считает, будто мне, видите ли, слабо написать детектив, кишка, мол, тонка.

Вот тут я и спекся. Сказал, что, ежели захочу, в два счета сварганю детективчик, раз плюнуть. И не хуже других.

— В два счета — это как? — пренебрежительно сощурился Андрей.

— Да хоть за месяц! — неосмотрительно ляпнул я. — Делов-то!

— Даю три, — снизошел Андрей. — Если ты не трепач и действительно такой прыткий, двадцать четвертого мая должен принести свой детектив. Светлана свидетель. Поглядим, на что ты способен.