Найдите Лейлу

Я слишком долго не отвечаю.

– Мы, получается, даже не настоящие друзья. Если бы мы были друзьями, тебе бы хотелось пригласить меня и показать свою комнату. Мы могли бы полуночничать и смотреть старые фильмы, которые тебе так нравятся. Те, о которых ты все время пытаешься мне рассказать.

То есть те, которые она считает отстоем и над которыми смеется. Да уж, заманчиво.

– Кристи, прости. Моя мама не разрешает никого приглашать. Она просто… это не выносит. Не знаю почему. Понимаешь?

Кристи опять делает особое лицо и фотографируется. Вспышка освещает комнату и превращает ее в привидение с рыжими волосами. На минуту у меня перед глазами появляется зеленое пятно, и я моргаю. В длинном гулком женском туалете я тоже как привидение. Волосы стянуты в тугой хвост. Никакого макияжа. Я всем говорю, что у меня аллергия. Лучше так, чем признаться, что у меня нет косметики и я даже не умею ею пользоваться. По оббитой нижней кромке зеркала, как поцелуи, следы губной помады, но моих там нет. Мне бы хотелось вырастить колонию бактерий, взятых с этой кромки, и показать им, что они целуют. Будь у меня несколько чашек с агаром, я бы это сделала. Но на уроках мы еще не проводили такие опыты.

Если Кристи одолжит свой телефон, я смогу зайти в инстаграм и запостить фотографию, объясняющую этот эксперимент, раз вживую мне его не провести. Но сейчас, похоже, не лучший момент просить ее.

– Черт. Нет, не понимаю.

Она выключает вспышку и снова позирует. Знаю, что ее взбесят морщинки на лбу, но ничего не говорю.

– Это нечестно. Это и твой дом тоже. Почему она такая? А друзьям твоего брата можно к вам приходить?

Щелчок затвора – и снова жмет «удалить».

– Нет, никому нельзя.

– А друзьям твоей мамы?

Я ни разу не встречала ни одного маминого друга или подруги. Я размышляю о вероятности того, есть ли у нее где-нибудь друзья.

– Нет, даже им нельзя.

– Бредятина какая-то.

– Прости.

Наконец у нее получается фото, которое ее устраивает, и мы выходим из туалета. В коридоре – никого.

– Черт, мы опоздали.

Я не бросаюсь бежать:

– Я не слышала последнего звонка.

Кристи закидывает рюкзак на плечи:

– Ладно, увидимся позже.

И убегает. Рюкзак болтается, как будто в нем совершенно пусто. Я разворачиваюсь и иду в другую сторону. Мой урок сегодня проходит не в главном здании, а в мобильном классе.

Это я прозевала последний звонок; позже Кристи напишет, что все из-за меня. Такова жизнь.

15 ч. 45 мин.

– Я хочу в бассейн. – Он опять скулит. Он вечно скулит, когда ему чего-то хочется.

– А я не хочу в бассейн. И раз за тобой там некому присмотреть, значит, ты не идешь.

Кристи шагает чуть впереди. Она широко зевает каждый раз, когда Энди что-то говорит.

– Ну разулечку!

– Что? – Я смотрю на него сверху вниз и вижу, как он старается меня уломать.

Вокруг рта все измазано соком, прямо как у младенца. Он перестает хмуриться:

– Разулечку, ну разулечку.

Он шепелявит, и это звучит еще ужаснее, чем можно представить. И повторять почаще – это поможет. Класс. Дети до того глупые, не понимаю, зачем они всем.

– Наверное, ты хочешь сказать: «Ну разочек». Но все равно – нет. Потому что я все время туда хожу с тобой, и это уже не разочек. Ты не мог бы не доставать меня, а? Пожалуйста?

Ему всего шесть. Ненавижу его разочаровывать. Я знаю, что дома ему скучно. Но опять вытаскивать его, орущего, из бассейна после наступления темноты – ну уж нет.

В прошлый раз я не могла заставить его уйти до девяти вечера, даже чуть позже. Вода была теплая, но ночной воздух уже холодный. Полотенец не было. Причин идти домой тоже. В конце концов я просто вылезла сама и, дрожа от холода, сказала, что ухожу без него. Догнал меня через несколько минут, в слезах.

Снова нахмурился:

– Ты злая. Ты злая и ни о ком не думаешь, кроме себя.

– Говори что хочешь, Энди.

Я ускорила шаг и догнала Кристи:

– Так что ты делаешь сегодня вечером?

Она вечно вроде и слушает меня, но смотрит в телефон. И я никогда не знаю, слышит она меня или нет.

– Не знаю. Отчим будет дома, так что я, наверное, отсижусь в своей комнате. Раз больше некуда идти.

Она отводит взгляд от телефона, только чтобы продемонстрировать мне свое прекрасное лицо, подернутое печалью, трагичное, как у модели из инстаграма, которую бросил спонсор. После чего с равнодушным видом снова утыкается в телефон.

Я ничего не отвечаю. Эта стратегия никогда не подводит.

– А ты что собираешься делать?

– Домашку, – вру я. Домашка давно сделана.

Кристи уходит.

Энди догоняет меня, и мы входим в железные ворота нашего жилого комплекса. Когда-то, давным-давно, у нас был ключ, но больше года, как замок сломан. Петли скрипят, пружины захлопывают ворота сразу позади нас. Мы заворачиваем за оштукатуренный угол и чуть ускоряемся, когда в поле зрения появляется дом. Энди, как всегда, идет по лестнице первым. Мы придумали, как пробираться быстро и незаметно. Он поднимается наверх и оглядывается по сторонам, пока я иду за ним. На горизонте чисто.

Он залезает на черные перила и тянется к окну. Под ним, между лестницей и стеной, полуметровая щель, и если что – падать с высоты второго этажа. Не думаю, что кто-то из нас действительно туда провалится, но каждый раз по-настоящему страшно. Энди дергает окно, рама приподнимается, задевает жалюзи. Он забрасывает внутрь рюкзак, и слышно, как тот грохается на пол. Затем становится коленкой на внешний блок кондиционера прямо под окном. Я подталкиваю, помогая преодолеть последние полметра, – и он проскальзывает между жалюзи в темноту.

Забрасываю следом свой рюкзак и снова оглядываюсь. Все чисто. Встаю на перила и ложусь животом на кондиционер. Подтягиваюсь, проезжаю по подоконнику, это очень неприятно: давит пояс моего спортивного лифчика, больно животу, коленкам, – и соскальзываю на пол головой вперед. Встаю, моргаю, пока глаза не привыкают к темноте, и закрываю окно. Жду, пока жалюзи не перестанут раскачиваться, и иду искать фонарь «летучая мышь». Это старинная высокая стеклянная керосиновая лампа, которая работает за счет капиллярных свойств фитиля. Прикольно, конечно, но лучше бы она мне была не нужна.