Не ее дочь

Я звоню Мэдисон и говорю, что мы с отцом подхватили грипп. На работе считают, что я на несколько дней уехала к отцу. Мой небольшой штат сотрудников как огня боится микробов и старается держаться подальше от тех, кто чихает. Так я выиграю немного времени – хватит, чтобы придумать что-нибудь получше, какой-нибудь долгосрочный предлог, лишь бы компания продолжала работу и сотрудники ни о чем не заподозрили. Но мне столько всего нужно сделать!

Мне предстоит увезти Эмму жить в другое место, не дома и не с матерью.

Надеюсь, что время у меня еще есть.

до того

Накануне ухода моя мать нажарила оладьи.

Я всегда помогала ей делать тесто, пододвигала стул к кухонному столу и следовала ее указаниям – сколько насыпать муки, сахара и корицы в яйца с молоком. Она разрешала мне мешать тесто деревянной ложкой, пока я вся не становилась мокрой и липкой. Мы так редко этим занимались, и я успевала забыть, что нужно делать. Я давно научилась не просить ее приготовить оладьи, и поэтому удивилась, когда она предложила сама.

Она смахнула муку с моего носа, поцеловала меня в макушку и притянула к себе. В такие редкие и удивительные моменты меня переполняло чувство, похожее на любовь. Мы ели оладьи, пока отец спал, по субботней традиции – это был единственный день, когда он мог поспать подольше. В то утро мама разрешила мне добавить дополнительную порцию кленового сиропа и даже согрела его на плите, а еще накрошила на мои оладьи голубики и шоколада.

Я должна была догадаться – что-то не так, она слишком добра. Никаких ссор на повышенных тонах, никаких жалоб на тяжелую жизнь и ужасный дом, беспорядок в шкафах и несправедливость жизни. Никаких разговоров о том, что ей нужно побыть одной, стать самой собой, пожить без семьи, так, как всегда мечтала.

Ее любовь накатывала волнами. Когда мама была счастлива, все это чувствовали. Когда ей было грустно, я часто пряталась у себя в комнате с книжкой, потому что все было не так, как бы мы с отцом ни старались.

Я съела оладьи, стараясь жевать с закрытым ртом, а мама потягивала кофе и смотрела на бурый клочок заднего двора.

– Тебе когда-нибудь казалось, что ты проживаешь чужую жизнь?

Я замерла, поднеся вилку с пышными оладьями ко рту. Я была уверена, что губы у меня синего цвета, и как раз собиралась спросить, не напоминаю ли смурфика. Вместо этого я пожевала оладьи и проглотила, а потом сделала вид, что задумалась, хотя не имела понятия, о чем она говорит.

Я осознавала, что если скажу «да», она ответит, что я всего лишь ребенок и ничего не понимаю. А если скажу «нет», она заявит, что мне пора повзрослеть и посмотреть в лицо реальности. И потому я промолчала в ожидании дальнейшего развития событий, но ничего не произошло. Через несколько секунд она улыбнулась, спросила, не хочу ли я еще, а потом встала и положила мне один оладушек.

Я задержала дыхание, гадая, что за этим последует, но она вернулась с огромной оладиной на лопатке и плюхнула ее на мою тарелку.

– Угощайся, – сказала она.

Глаза у нее были стеклянные, а рука с лопаткой подрагивала. Я чувствовала в ее голосе надрыв – папа научил меня этому слову, и я пыталась украсить им действительность, но это означало грядущую перемену настроения – злость, раздражение, обиду или равнодушие, – и поэтому я побыстрее ее поблагодарила, доела оладьи и спросила, могу ли выйти на улицу поиграть.

Она разрешила и не стала с пренебрежением отзываться о нашем жалком заднем дворе, шумных соседях или о том, что Средний Запад – самый банальный и затрапезный регион в Америке. Просто сказала «да».

Прежде чем направиться к двери во двор, я подбежала к матери, обняла ее за тонкую талию и сжала. Она не ответила на мои объятья, но позволила задержаться рядом с собой на целых тридцать секунд, засмеялась и велела идти играть.

Я поскакала к задней двери, на теплую и пожухлую траву, мечтая, что если Бог существует, пусть все навеки останется вот так. Или хотя бы продлится еще чуть-чуть. Хотя бы еще на один денек.

* * *

В тот вечер мама встречалась с друзьями, как обычно по субботам. Ее кружок состоял из случайных знакомых и соседей, но сегодня были мои любимцы – грудастая Пегги, хромоножка Сюзанн и Артур с зачесанными на лысину волосами. Отца на эти посиделки никогда не приглашали, чему я была рада. Денег на няньку не было, о чем постоянно напоминала ему мама, и он сидел со мной дома.

Мы пожарили рыбу с картошкой и посмотрели фильм, сгорбившись на диване как две скобки. Обычно мама возвращалась, пропахнув сигаретами и спиртным, и всегда называла нас ленивцами, но она была такой красивой, и я оживала, надеясь, что она обнимет меня и похвалит мою пижаму. Но вместо этого она удалялась в спальню, принимала пару таблеток снотворного и отключалась до полудня воскресенья.

Мы с отцом ждали ее возвращения. Тянулись часы, я уже засыпала, но хотела увидеть ее до того, как лягу в постель. Я не рассказала отцу про утренние оладьи, лелея чудесный секрет. В полночь папа поднял меня с дивана, разрешил не чистить зубы и отнес в кровать.

– Где Элейн?

Когда мне было шесть, мать строго-настрого велела называть ее по имени. Ей не хотелось, чтобы ее называли мамой, мамочкой или мамулей, а я жаждала ей угодить и натренировалась называть ее Элейн. Поначалу я нередко ошибалась, но в то время мне было уже восемь, и это вошло в привычку.

– Не знаю, тыковка. Она еще не вернулась. Наверняка просто развлекается с друзьями.

Произнося эти слова, выглядел он грустным, и теперь я гадаю, а не знал ли он или хотя бы подозревал, но он просто поцеловал меня в макушку и отправил спать.

* * *

На следующее утро я выковыряла из уголков глаз зеленую коросту и вытерла ее об одеяло. Зевнула, почувствовала дурной запах изо рта и пошла писать и чистить зубы. В доме было тихо, и я решила, что проснулась слишком рано. Или слишком поздно. Я заглянула в комнату родителей. Отцовская сторона кровати была скомкана, а мамина – гладкая.

По коже побежала паника, но я велела себе не волноваться – мама, наверное, спала на диване или развлекалась всю ночь. Но правда заключалась в том, что мы с папой все мои детские годы ждали, когда случится что-то ужасное. Элейн никогда не хотела детей и не забывала упомянуть об этом при каждой возможности. Я была случайностью. Испортила ее карьеру актрисы. Я все изменила.

Последние восемь лет отец из кожи вон лез, чтобы возместить ей потерю, так что ей почти ничем не приходилось заниматься. Он убедил ее родить ребенка, даже не знаю, как ему это удалось, но судьба нежеланного ребенка незавидна.

Я со всех ног побежала на кухню и вскрикнула, увидев отца. Он сидел за кухонным столом, сложив руки на коленях, и беспомощно пялился в окно. Я встала рядом, чтобы узнать, куда он смотрит. Может, там олень или кролик, или в августе пошел снег? Но за окном не было ничего интересного. Я положила руку на отцовское плечо, поскольку он даже не пошевелился от моего крика, и потрясла его.