Не упусти

– «Робин Гуд», – повторил Ринго и побежал обратно в комнату, которую Сорока приняла за гостиную.

Клэр открыла шкафчик и достала из него две миски.

– А разве «Робин Гуд» – не жестокий фильм? – спросила Сорока.

– А, нет, не тот, что с кровью. Это тот, где звери разговаривают.

Сорока смотрела, как Клэр разливает по тарелкам две большие порции супа, и ее желудок внезапно громко заурчал, учуяв что-то другое, кроме макарон с сыром.

– Линда летом готовит гуляш, а зимой – салаты. Почему – непонятно, – сказала Клэр. Она бросила ложку в первую миску и подтолкнула ее к Сороке. – Пойдем, поешь, пока идет мультик.

Сорока взяла в руки теплую миску и отправилась за Клэр в гостиную. Первые титры только начались, но Ринго лежал на животе на ковре и громко храпел.

– Неужели он только что…

– Уснул за две секунды? – спросила Клэр. – Да, он моментально вырубается. Что нам только на руку, потому что теперь не надо смотреть «Робина Гуда».

Она нашла пульт и выключила мультфильм, прощелкала несколько каналов и попала на повтор какого-то криминального сериала. Клэр не стала выключать телевизор, но убавила звук. Она подула на суп, затем попробовала. Сорока сделала то же самое. Там были овощи, фасоль и лапша. Ее желудок настолько отвык от всего, что не напоминало на вкус искусственный сыр, что Сорока побоялась не сдержать еду в себе.

– Вкусно, правда? – спросила Клэр.

– Очень вкусно.

– Она хорошо готовит. Моя мама безнадежна. Без Линды и Бена я бы не смогла питаться нормально.

– Бен готовит?

– Он самый лучший, серьезно. Как он готовит вегетарианскую лазанью, боже мой.

– Вы давно дружите?

Клэр грустно улыбнулась:

– С тех пор как умер мой отец, да. Мы дружили и раньше, но после этого он стал для меня настоящим другом. Многие люди просто исчезли, но не Бен.

– Ко мне он тоже всегда был добр, – сказала Сорока.

– Он лучший. Не знаю, что бы я без него делала.

Этот выбор слов: «Не знаю, что бы я без него делала».

В какой-то момент своей жизни Сорока не знала, что бы она делала без Эллисон, без сестры, без отца. Если она чему и научилась, так это тому, что всегда можно обойтись без людей. Всегда можно найти способ.

– Мэгс?

– М-м-м?

– Я просто хочу сказать о вечеринке… Если не хочешь идти, ничего страшного. Я знаю, что там будет Эллисон. Но я настаиваю на том, что сказала до этого. Я думаю, что Эллисон – лгунья. Да даже если она не врет… Ты же никого не убила. Все мы совершаем ошибки.

Все мы совершаем ошибки. Разве не так?

Дело было в том, что некоторые ошибки исправить нельзя.

* * *

Сорока вернулась в темный дом. Она съела две огромных порции гуляша Линды, и ее разум, душа и тело насытились. Она включила свет в гостиной и молча порадовалась, что мать не лежит без сознания на диване. Было восемь часов вечера. После просмотра телевизора Сорока с Клэр вместе сделали небольшую домашнюю работу, и это был самый человеческий вечер, который выдался у Сороки за последнее время.

Она бросила рюкзак на диван и пошла по коридору к себе в спальню. Она справится. Снова заведет друзей, окончит среднюю школу, будет ходить на свидания и забудет об отце, об Эрин, забудет Эллисон. Она все переживет и…

Но нет.

Ничего не выйдет.

Сорока попыталась убедить себя, что кислый, едкий запах, который доносился до ее спальни и резал глаза до слез, не был рвотой. Рациональная часть мозга понимала, что надо собраться, пойти проверить мать, достать из шкафа в ванной тряпку и сделать необходимое – оттереть с ковра этот запах.

Она прошла в спальню матери. Вонь стала еще сильнее, резче.

Что-то жужжало в мозгу – тихий предупреждающий сигнал, который включался только в самых крайних случаях.

Что-то не так.

Дверь в комнату матери была чуть приоткрыта. Сорока толкнула ее, и та распахнулась, явив темную пещеру, наполненную резким запахом водки и густым, тяжелым запахом рвоты.

– Мам? – шепнула Сорока в темноту. Ее рука нащупала на стене выключатель, и комната мгновенно залилась светом.

Мать лежала на ковре рядом с кроватью, полураздетая, с блузкой на шее и голой грудью, свисающей из лифчика.

Взгляд Сороки застыл на груди, потому что кожа вокруг соска и дальше по всей груди была синяя. Бледно-синего цвета.

Рвота образовала вокруг головы Энн-Мэри идеальный нимб. Сорока бесшумно подошла к ней на два шага и заметила пустую бутылку водки. Синева превратила все тело матери во что-то чужое, что-то, чего Сорока не узнавала. Ей пришла в голову дикая мысль о Смурфиках, кошкоподобных существах из фильма Джеймса Кэмерона, о бутылке средства для мытья посуды у них в раковине.

Она опустилась на колени у ног матери и положила руку ей на голень, но затем отдернула отшатнувшись. Никогда еще она не чувствовала такого холода в теле, на мгновение ей показалось, что…

Но нет.

Грудь Энн-Мэри медленно поднималась и опускалась. Вверх-вниз. Медленно. Вверх… Вниз…

Сорока вскочила и метнулась обратно по коридору, споткнулась, упала, подтянулась и пробежала через гостиную к телефону, чтобы набрать 911, хотя тихий голосок у нее в голове подумал: «Подожди. А что, если не звонить? Что, если дать ей умереть? Настолько ли это плохо?»

Но слова Клэр эхом отозвались в ее мозгу: «Ты же никого не убила».

Поэтому Сорока проигнорировала первый голос. Она поступила правильно.

Прокричала свой адрес в телефонную трубку и стала ждать «скорую» на крыльце, как в ту ночь, когда уехала Эрин.

Слышала вой сирен и надеялась, что они найдут ее. А потом стала надеяться, что не найдут. А потом просто ждала, без особой надежды.

* * *

Ночь Сорока провела в болезненном освещении приемного покоя – в свете, который больше не увидеть нигде на всей планете.

Она ехала в задней части кареты скорой помощи вместе с матерью. Фельдшеры работали очень быстро, втыкали иглы в кожу Энн-Мэри и разрезали остатки одежды большими острыми ножницами. Сорока прижалась к задней двери и постаралась стать как можно меньше, а Энн-Мэри то дышала, то нет, но не умирала.

Теперь, в приемной, Сорока снова села в коридоре, как обычно, в дальнем углу— подальше от входа. Она вздрогнула от холодного металлического сиденья. Сорока захватила с собой рюкзак, из которого достала желтый блокнот и написала: «Мне всегда тепло».

И снова убрала.

Врачи сказали ей немного, никто толком ничего не объяснял, но не нужно быть гением, чтобы понять, что Энн-Мэри наконец допрыгалась. Наконец допилась до такого состояния, что угодила в больницу. Мэгс представила себе длинную, крепкую, прозрачную трубку, вставленную в рот матери; огромный аппарат, отсасывающий яд из желудка с таким звуком, будто роженица сцеживает молоко в бутылочку. В глазах у Сороки стояли слезы, но она сомневалась, что плачет. Просто думать о посиневшей голой груди матери для нее было чересчур.