Небом крещенные

— Контакт!..

— От винта!

Что вы думаете: запустился мотор с первого оборота. Наскоро прогрели его. Вадим сбавил газ до минимального и лихо взмахнул руками, что означало: убрать колодки из-под колес.

Колодки убраны. Можно выруливать и взлетать…

В ту самую минуту, когда Вадим осматривался перед прыжком в воздух и винт "молотил" на малых оборотах, со стороны безлюдной степи донесся звук выстрела. За ним прогремел второй.

Все, в том числе и пилоты из своих кабин, увидели бегущего человека. Он что-то кричал, размахивал ружьем.

— Поверяющий. С тыла зашел, — обреченно проговорил начальник караула.

Мотор был выключен. Курсанты-часовые, кому полагалось в то время нести вахту, бросились на посты. А карнач побрел к помещению караулки не спеша, ссутулив плечи. Сразу сделался на полголовы ниже.

Никогда поверяющие не заходили с той стороны, всегда шли через овраг по мостику. А этот решил совместить приятное с полезным: отправился в степь поохотиться на зорьке, а уж на обратном пути завернул на аэродром. Вот почему он появился так внезапно.

В караулке они стояли навытяжку, не смея оторвать глаз от пола, а младший лейтенант сидел около столика, широко расставив колени, упираясь в них кулаками, — как недоступный грозный судья.

Вадиму Зосимову лицо младшего лейтенанта показалось знакомым, но он никак не мог припомнить, где и когда его видел раньше.

— Совершено два преступления, — говорил младший лейтенант, растягивая слова. — Во-первых, часовые покинули посты, оставив объекты без охраны; во-вторых, была попытка самовольного взлета на ПО-2. И то и другое карается судом военного трибунала, особенно — первое. Уйти с поста, бросить самолетную стоянку на произвол судьбы! Подходи, вредитель, и учиняй любую диверсию, жги самолеты, кромсай от крайнего и до последнего… Так, что ли?

Гнетущее молчание.

— Так, я спрашиваю?! — закричал младший лейтенант, заставив шеренгу вздрогнуть.

Но никто не промолвил слова в ответ. Разве не ясно, что все обстоит именно так?

Младший лейтенант прищурил глаза, понизил голос:

— По законам военного времени знаете, что за это полагается? Минимум десять лет тюрьмы. Минимум!

Он не шутил и не пугал их зря. Теперь до сознания Зосимова, Булгакова и всех других дошел страшный смысл того, что они совершили. Час или полтора младший лейтенант "вправлял им мозги", ругал как хотел, разговаривал с каждым в отдельности и со всеми сразу.

— Идет тяжелейшая война. Родина в опасности. Лучшие патриоты на фронтах проливают кровь и гибнут, — рубил младший лейтенант короткими фразами. — Вам в тылу предоставлена возможность учиться и стать летчиками. А чем вы ответили на это? Воинским преступлением? — Он обвел их презрительным взглядом: — Эх вы!..

Повернулся к столу и стал что-то писать в постовой ведомости. Ясно, что он там напишет: приговор курсантам шестнадцатой группы. Прощай теперь, авиация, прощайте, мечты! Впереди бесконечные годы тюрьмы, какого-то существования, совсем непохожего на жизнь, и лучше умереть, если так. Вадим Зосимов решил, что он покончит с собой. И, пожалуй, откладывать надолго не стоит; уйдет поверяющий — Вадим встанет на пост и сам себя расстреляет.

В девятнадцать лет — смерть. Сдавило горло, будто его перехватила безжалостная костлявая рука…

Закончив писать, младший лейтенант сердито швырнул ручку, и она покатилась по столу, оставляя на подстеленной газетке чернильные кляксы.

Встал, посмотрел на курсантов. Как на смертников посмотрел — с жалостью.

И тут Вадим вспомнил, где он встречался с этим человеком. Серое утро, пустой и холодный спортзал… С новичками разговорился тогда симпатичный младший сержант, кажется, Дубровский по фамилии. Точно, он! Уже младший лейтенант — видно, после выпуска направили сюда, в школу, работать летчиком-инструктором.

Младший лейтенант ушел.

Несколько минут курсанты продолжали стоять в оцепенении.

Начальник караула нехотя потянулся к постовой ведомости, лежавшей на столе.

— Что он тут хоть написал. За что нас расстреливать будут…

Прочитав первые строчки, карнач припал к столу, обеими руками притиснул ведомость, будто она могла сейчас ускользнуть от него, выпорхнуть голубем, и потом ее не поймаешь.

Приговор шестнадцатой группе курсантов был сформулирован так:

"10.06.42 г. в 5.00 произвел проверку караула № 1. Личный состав караула свои обязанности знает, службу несет бдительно.

Мл. л-т Дубровский".

VIII

ИЗ ДНЕВНИКА ВАДИМА ЗОСИМОВА

20 сентября

Жаркое лето прошло для нашей шестнадцатой группы безрадостно, прошло в духоте учебных классов и отупляющего бездействия караула. Время от времени нас подкармливали обещаниями, что вот-вот будет получен бензин и начнутся полеты. В общем писать было не о чем, и дневник мой спокойно спал под матрацем.

Однажды из группы взяли пять человек и послали в город получать контейнер с техимуществом. В пятерку попали и мы с Валькой Булгаковым.

На товарной станции контейнер долго разыскивали, потом надо было ждать оформления каких-то документов. А за забором проходила тихая окраинная улица, вся увитая зеленью. Сквозь деревья проглядывало двухэтажное здание кремового цвета, оттуда доносились ребячьи голоса.

— Школа, — догадался я.

— Точно, школа, — отозвался Валентин.

Мы посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, отошли вдоль забора подальше от "грузчиков". Остальные трое курсантов дремали на солнышке в ожидании контейнера. Нашего ухода не заметили.

Нашли кусок рыжего войлока, с помощью которого навели блеск на сапогах (отправляясь в город, мы одолжили у ребят сапоги). Перемахнуть высокий забор гимнастам ничего не стоило.

И вот сна перед нами, школа. Чужая школа, родная школа. Звонок звал школьников на урок, толпясь, они ныряли в широкую дверь.

Прогретый солнцем, чуть прохладный в тени воздух сентября кружил голову. Тонким комариным пением осталось в нем эхо школьного звонка. Какой же это звонок: прозвучавший только что или сохраненный в памяти с того времени, когда мы сами сидели за партой?

Мы с Валькой вошли в вестибюль школы. Навстречу поднялась сторожиха, такая же толстая, пожилая тетя, как в любой другой школе.

— Вам кого?

— Может быть, самого директора, — сказал Булгаков.

Техничка оглядела нас недоверчиво, но пропустила.

В коридоре второго этажа ни единой души. На дверях табличка: 8 "А", 9 "Б", 10 "А". За дверьми слышны голоса учителей, женские и мужские. Мы медленно шли по коридору, стараясь не очень топать сапожищами, взятыми у ребят, — у меня они на номер больше. В дальнем конце коридора откуда-то выпорхнули две девочки в фартуках, быстро пошли к нам. Мы отшатнулись к подоконнику. Валька сдернул было пилотку, но, вспомнив, что он стриженный под машинку, опять надел. Ближе, ближе школьницы; у одной косы, а у другой короткая, спортивная прическа, обе красивые. Проходят мимо, едва взглянув на нас.