Небом крещенные

Лейтенант Дубровский нашел его в казарме. Упав на чью-то чужую кровать, он трясся как в лихорадке. Косой, грязноватый след засохшей слезы остался на щеке. Он долго не воспринимал обращенных к нему слов. Инструктору пришлось окликнуть его несколько раз.

— Только без истерики! — грубовато сказал Дубровский.

Вадим медленно поднялся. У него был вид обреченного.

— Все кончилось. Инструктором оставляют другого курсанта, а ты поедешь на фронт, — сообщил Дубровский.

— В штрафную роту? — вырвалось у Вадима.

— Дурак! Стоило тебя учить на ЯКах, чтобы в штрафную посылать. Получишь младшего лейтенанта и поедешь, как все.

— Товарищ лейтенант!!!

— Ладно, оставь свои чувства при себе. Мне и так за тебя влетело от майора. Говорит: плохо воспитываете, случайных людей в партию принимаете.

Радость Вадима померкла.

— Я случайный?

— Да нет же! Это он так сказал. Разошелся, понимаешь, и говорил, что попало. Не обращай внимания.

Завтра Зосимову сдавать государственный зачет по технике пилотирования. Инструктор старался его успокоить, начал рассказывать о летчиках фронтового полка, где он стажировался. Есть там, конечно, настоящие асы, насбивавшие кучу " мессеров", но есть и молодые ребята, такие, как Вадим, — тоже летают и дерутся как надо. Все будет нормально.

Вадим улыбался, но время от времени на его лицо набегала хмурь. "Случайных людей в партию принимаете…" — эти слова не давали покоя, их невозможно было забыть. Умом и сердцем восставал против этого Вадим. Неправда! Неправда!..

XXII

ИЗ ДНЕВНИКА ВАДИМА ЗОСИМОВА

10 апреля

Два десятка младших лейтенантов едут на фронт. Поезд переполнен пассажирами, в вагонах невообразимая теснота и духота. Поэтому предпочитают младшие лейтенанты крыши вагонов. Сверху виден весь поезд, ползущий через пустыню, извивающийся на поворотах как змея…

Даже не верится, что это мы едем, мы! При выпуске нас одели скромно, по возможностям военного времени: хлопчатобумажные гимнастерки, пилотки, кирзовые сапоги — все солдатское, и только звездочки на погонах напоминали о нашем офицерском звании.

Ветер пустыни жарко дышит в лицо. Чтобы не слетела пилотка, долой ее с головы — и за пояс. Волосы на наших головах успели отрасти на сантиметр, не больше — ведь раньше стригли под машинку, начисто.

Ребята говорят о том, что еще вчера хранилось в глубокой тайне.

— Мы со своим инструктором выпили по сто грамм на прощание. Он сначала было запретил: никаких проводов! А потом согласился, говорит, все равно вы уже офицеры.

— Наш инструктор тоже не отказался. Мы загнали по паре белья. Старый казах платил четыреста рублей за пару. Подставил мешок и говорит: давайте, ребята, складывайте, сколько есть. А у самого денег под ватным халатом что блох.

— Ха! Значит, и у нас покупал бельишко тот самый казах? Тоже мешок подставлял. А за водку мы платили по восемьсот.

— Мы тоже: две пары белья как раз на литр водки.

12 апреля

К вечеру на крыше вагона становится прохладно; в это время уже не хочется орать песни, пропадает интерес к анекдотам, которые бесконечной вязанкой вытаскивает на свет божий один чернявый, крючконосый парень — будто достаёт из-за пазухи. Встречный ветер неизвестности навевает раздумья, восторженные и тревожные.

— И вот, братья истребители, последние деньки доживаем вместе, — говорит Костя Розинский. Он сидит, обняв руками острые колени. Похож на большого кузнечика. — Приедем в Ленинград. Там рассуют нас по полкам, и до свидания…

— И скоро услышим: кто-то сбил первого фрица, — продолжает его мысль Валька Булгаков. — Интересно, кому повезет первому?

— А кто-то первым гробанется, — добавил Костя Розинский.

Возражать ему не стали, ибо такое на войне вполне может быть.

Булгаков сузил глаза, вскинул остренький подбородок. Сказал, ни к кому не обращаясь:

— Хоть одного фрица, но срубаю.

Я взглянул искоса на него. Решительный Валькин профиль, весь его вид не вызывали сомнения в том, что такой парень сумеет загнать в землю хотя бы один вражеский самолет.

В эту минуту прошлая обида на Вальку показалась мне мелкой, ничего не стоящей. Меня потянуло к Булгакову. Но как сделать первый шаг к примирению? Мы давно избегаем друг друга и почти не разговариваем.

Но мир полон случайностей, а вагон, битком набитый спешащими на фронт пассажирами, был передвижной частицей того же мира.

Ка ночь хлопцы вынуждены были втискиваться в вагон. Тут говор десятков людей, хлесткая игра в подкидного дурака, безголосый скрип гармони, в чьих-то неумелых руках. Один из младших лейтенантов разминает хромовые сапоги, которые на предыдущей станции удачно выменял, отдав свои кирзовые. Знатоки щупают голенища и утверждают, что сапоги эти разве что только полежали около настоящего хрома, а сами-то сделаны из козлиной кожи.

— Махнул так на так? — спросил Булгаков младшего лейтенанта.

— Ага.

— Ну и лопух! После первого же дождичка вакса сойдет, и увидишь, каким серым козлом они тебе обернутся.

— Они скажут: ме-е — сострил я.

Булгаков захохотал, толкнул меня плечом. Я — его. Под громкий смех окружающих мы дурашливо промычали:

— Ме-е…

Неудачливый меняла забился куда-то в угол.

А мы с Булгаковым уже во всем заодно. Отвоевали третью, багажную, полку одну на двоих, согнав молоденького лейтенанта медслужбы — полежал полдня — и хватит, дай летчикам-истребителям отдохнуть! Забрались на верхотуру, кое-как улеглись. Словно никакой ссоры никогда и не случалось. Не знаю, как Булгаков, а я был несказанно рад этому.

— Хромовые сапоги, конечно, надо, — бубнил Валька. — Я думаю знаешь как? В первую получку сложимся и купим тебе. Во вторую — мне.

— Идет! Только сначала тебе, — возразил я.

Валька для друга готов на все и уступать в доброте не захотел.

— Тебе первому.

— Давай тогда на спичках кинем, — предложил я.

— Давай!

Мы разгадали на спичках, кому покупать сапоги в первую очередь — Булгакову, Вальке в любой игре везет.

Спать нам расхотелось. Мы вышли в тамбур, насквозь прокопченный табачным дымом. Наконец-то, хоть ночью, здесь было пусто. Булгаков открыл окно. Закурили.

Высунувшись в окно по грудь, Булгаков закричал изумленно и радостно:

— Гляди ты: а пустыни уже нет!

Я тоже свесился через раму окна. Не так уж темно, когда приглядишься.

— Лесопосадки, — сказал он. — А там, на горизонте, видишь, зарево? Наверное, подъезжаем к большому городу.

Но время шло, поезд ходко отсчитывал километры, а никакого города не было, встречались только маленькие станции. Почему-то ночью поезда идут быстрее. Или так только кажется? Но что же отсвечивает на полнеба, отчего зарево? Тоже загадка. Весь мир впереди, в который мы въезжали, был удивительным.