Небом крещенные

— Подозреваю, что укоренилась ошибка, которой вы сами не замечаете и даже не знаете, откуда она взялась.

— Может быть… — отозвался Щеглов.

— Эта машина, — замполит похлопал ладонью по округлому фюзеляжу, — сложная машина, кто ее только выдумал.

— Кто же выдумал? Конструктор.

— Вот я и говорю…

Замполит поискал палочку на земле. Поясняя, он привык что-нибудь чертить.

— Бывает полезно вернуться немного назад, — продолжал замполит. — Посадка для военного летчика второго класса Щеглова, конечно, пройденный этап. Ничего. Не стесняясь, пройдем его еще раз. А чтобы как-нибудь опять самолет не загремел вниз (он же тяжелый как колун), будем заходить на посадку на повышенной скорости. Это, чтобы вытравить укоренившуюся ошибку. Вы согласны со мной, Щеглов?

— Очень даже согласен, товарищ подполковник.

— Тогда полетели.

В прежние времена излюбленным методом всех инструкторов было преднамеренно допустить какую-то ошибку и тут же показать, как ее исправить. Применительно к сверхзвуковому истребителю такой метод уже не годился. Эта сложная машина требовала только безошибочной техники пилотирования. И замполит показал Щеглову образцовый полет по кругу и образцовую посадку на чуть повышенной скорости.

— Понятно?

— Все понятно.

Вслед за тем выполнил такой же полет Щеглов. И еще раз — Щеглов; замполит только наблюдал из кабины инструктора.

— Ну и хватит, — решил замполит. — Если получается нормально, зачем зря гонять спарку?

С того дня лейтенант Щеглов продолжал летать хорошо и уверенно, будто никакой ошибки на посадке не бывало. В боевой подготовке он по-прежнему первенствовал среди молодых летчиков.

Прошло порядочно времени. И когда о пережитом вспомнить было уже не больно, замполит как-то спросил Щеглова:

— А с чего это вдруг, Алеша, ты начал тогда "падать" на посадке?

Щеглов ответил не сразу. Вспомнив что-то, начал краснеть.

— Мне просто интересно, так, для себя… — пояснил свой вопрос замполит.

Алеша опустил и поднял глаза, но смотрел на замполита доверчиво.

— Хотел попробовать, как наш генерал сажает машину, — признался он.

— Я так и знал! — воскликнул Косаренко. — Думаю, не может же быть, чтобы так, ни с того ни с сего!

Разговорились они, когда Щеглов был на дежурстве. В комнате отдыха летного состава как раз никого больше не было. Замполит заглянул сюда, увидел Алешу, склонившегося над книгой, и подсел к нему.

— Наш генерал — старейший пилотяга… — задумчиво продолжал Косаренко. — Он летает уже лет около тридцати, перебрал почти все типы истребителей и бомбардировщиков. При его огромном опыте можно позволить какое-то отклонение. У него может быть свой стиль и свой летный почерк. Он сидит в самолете свободно и спокойно, как на табуретке. А молодой летчик, способный летчик вроде тебя, Алеша, все-таки чувствует себя, как за партой во время контрольной по алгебре: решает задачу правильно, но весь напряжен в струнку. В этом вся разница. Полетаешь десять-пятнадцать лет, и у тебя будет достаточно опыта, тогда и ты сможешь себе позволить элементы творчества.

Щеглов сощурил глаза отчужденно.

— А до тех пор что я должен делать, товарищ подполковник?

— Не лови меня на слове, Алеша! Не лови!

— Да я не ловлю…

— И не прибедняйся! — Косаренко строго посмотрел на лейтенанта. Перевел взгляд на его значок второклассного летчика. — В любом учебном задании можно и нужно проявлять инициативу. Ушел в пилотажную зону — выполни комплекс фигур быстрее положенного. Вылетел на перехват воздушной цели — сделай все, чтобы обнаружить "противника" как можно раньше. Не ухмыляйся, не ухмыляйся, Щеглов! Чтобы отлично выполнить полетное задание на современном истребителе, надо проявить не только умение, но и подлинное творчество. А подрастешь, большего достигнешь. Может, летчиком-испытателем станешь, может, космонавтом. Тебе, Щеглов, большой путь на роду написан в авиации.

Косаренко умолк на минуту. Потом открыл рот, желая еще что-то сказать, но тут коротко и как-то пронзительно звякнул телефон прямой связи. Взяв трубку, Косаренко сейчас же положил ее.

— Дежурным — в готовность! Щеглов, давай!

Алеша выбежал из комнаты.

Около самолетов торопливо работали техники и механики. Летчики сели в кабины.

Тонко, по-комариному завыли турбины, набирая большие обороты, сорвались раскаты реактивного грома.

Замполит видел сквозь плексиглас кабины мальчишеский, упрямый профиль Щеглова. Улыбнулся замполит одними глазами. Если поднимут сейчас не на учебное задание, а на настоящее дело, он, Алешка Щеглов, пожалуй, будет только рад.

XXVII

Срывая листок календаря, Зосимов вспомнил, что как раз в это время, в январе месяце минувшего года, они с Булгаковым встретились в Москве.

— Что ж, хорошо! — воскликнул Вадим Федорович. — Валька стал большим командиром, а мы еще годик продержались.

Он имел в виду: продержались на летной работе. Кровяное давление было у него на пределе.

— О чем вы разговариваете сами с собой, повелитель? — спросила Варвара из другой комнаты.

Она не догадывалась, что муж видит ее отражение в зеркале. Лежала на диване с журналом — только вернулась с работы, — на щеку спадали волосы, окрашенные в светлый тон, несколько чужой, не ее цвет волос, но зато хорошо скрывавший седину.

— Собираюсь на ночные, — спокойно ответил Вадим Федорович.

— Отдохнул как следует? Выспался?

— Прекрасно.

— Ну иди, я тебя поцелую, старый, чтобы леталось тебе хорошо.

Он подошел к дивану, опустился на ковер. И так они побыли вдвоем несколько минут — в обнимку, безмолвно, на едином дыхании.

Вадим Федорович вышел из дому.

Огромный южный город наполнялся оживленным шумом раннего вечера. Январь стоял по обыкновению теплый, люди шли по улицам в нарядных одеждах, молодые парки — в одних костюмах, обернув шеи шерстяными шарфами, по-кавказски.

На электричке Вадим Федорович доехал до маленькой станции. Там его уже ждала машина. Еще десять минут пути, и он оказался на ближайшем военном аэродроме. Отсюда инспектор техники пилотирования должен лететь на дальний аэродром, где в эту ночь будет работа. Но прежде чем лететь, предстоит свидание с врачом.

Ох, эти врачи! Не дают они покоя Вадиму Федоровичу в последнее время!

Только он вошел в комнату медосмотра, майор медслужбы Григорьянц наставил на него свои испытующие глаза, усиленные оптикой цейсовских очков. Ни слова не говоря, подступил с черным жгутом, как с тюремным наручником.

Медленно стравливается воздух, падает ртутный столбик, с какого-то рубежа начинает гулко стучать пульс под манжетой.

Черные брови Григорьянца полезли вверх, выгнулись подковами.

— Что такое, доктор?