Неделя в декабре

— Почему?

— Так ведь дело-то это трудное. Люди не хотят тратить часы и часы на мартышкин труд — на запоминание дат, фактов и прочего. Задним числом мне кажется, что поворотный пункт пришелся на мое поколение. С той поры и поныне в Европе началась чистая убыль знания. Хотя различие между крестьянской общиной Ирана четырнадцатого столетия и современным Лондоном состоит в том, что ее жители время от времени сползали назад просто по причине скудости их ресурсов, а не отсутствия усилий. А у нас, в нынешней Англии, это следствие осознанного выбора. Мы предпочитаем знать по возможности меньше.

Дженни рассмеялась:

— Вы рассуждаете как динозавр. Засевший в пещере старик.

— Да, похоже. — И Габриэль рассмеялся тоже. — Вот представьте себе такого. В университете он хорошо знал свой основной предмет, в аспирантуре тоже, потом набрался профессиональных знаний. Однако от него ожидали, как чего-то само собой разумеющегося, еще и знания искусства, музыки, французских королей, досконального знания Библии. Музыку он мог и не любить, но Брамса от Мендельсона отличал по первым двенадцати тактам. И знал разницу между Тинторетто и Тицианом. Он мог оставаться равнодушным к обоим, однако объяснить эту разницу мог — просто потому, что от него этого ждали. Не исключено, что он жив и по сей день.

— Его можно было бы за деньги показывать, — сказала Дженни. — Прямо в пещере.

— Да, наверное. По-моему, все это было мечтанием, продлившимся, в сущности, лет пятьдесят. Со времени, когда всерьез заработало всеобщее образование, года с тысяча девятьсот двадцать пятого, и до времени, когда появились первые придерживавшие информацию учителя, — до семьдесят пятого. Да, пятидесятилетнее мечтание.

— Но так ли уж это важно? — спросила Дженни. — Во всяком случае, пока существуют люди, знающие подобные вещи. Всегда же где-нибудь да отыщется умник, который в них разбирается.

— Да. Может быть, и не важно. Однако, по-моему, все происходящее сейчас объясняется тем, что теперь и умники знают меньше, чем их предшественники, что нынешние новаторы и лидеры уже успели переделать мир по собственному подобию. Программы проверки правописания. Поисковые машины. Они перестроили нашу жизнь таким образом, что невежество больших неудобств уже не доставляет. И думаю, будут перестраивать и дальше, приспосабливая ее к чистой убыли знания.

— Хотя сами по себе все эти новинки устроены довольно умно. Так?

— Да. По-своему. Это извращенная форма естественного отбора. Эволюция могла бы отвергать тех, кто не способствует мутациям знания. Однако такие-то люди и изменяют нашу среду обитания, и потому она отбирает их, а тех, кто способствует мутациям — мутациям знания, — отвергает.

— По-моему, я за вами не поспеваю, — сказала Дженни. — Вы говорите об интернете?

— Отчасти. — Габриэль вздохнул. Наступила пауза — похоже, ему захотелось сменить тему. — Помните вашу интернетовскую игру?

— «Параллакс»?

— Ну да. Я хочу сказать… Нет, я понимаю, сделана она здорово. Но вам не кажется, что вы могли бы уделять больше внимания реальному миру?

— Именно потому вы и сказали тогда «ах, Дженни»?

— Я сожалею об этом. И все-таки — да, думаю, поэтому.

— И что же такое «реальный мир»?

— Другие люди.

— Ну хорошо, а вы? — спросила Дженни. — Вы, с вашими кроссвордами и книгами?

— Что же, готов признать, кроссворды — это попытка уйти от жизни. Но не книги. Мы уже говорили с вами об этом: чтение книг — не способ бегства от жизни, книги дают ключ к ее пониманию. Ключ к реальности.

И Дженни, наконец дождавшись той самой возможности, набрала побольше воздуха в грудь и бросилась в атаку:

— Вы ведь знаете, в чем состоит вашебегство от жизни, правда?

— Нет. В чем?

— Ваша большая игра в альтернативную реальность. Знаете, что такое ваш«Параллакс»?

— Нет, и что же?

— Она.

— Кто?

— Каталина.

Наступило молчание, и Дженни решила, что позволила себе слишком многое. Габриэль молча, сжав лицо ладонями, смотрел вниз, на кофейный столик.

В конце концов он поднял к ней взгляд, вздохнул:

— Хотите увидеть ее фотографию?

— Давайте. — Изобразить энтузиазм Дженни не удалось. Габриэль подошел к письменному столу, достал из его ящика старый мобильный телефон, сказал: — Она здесь. Я сделал ее в Стокгольме.

— Так покажите же.

— Не могу. Батарейка сдохла, а эту модель больше не выпускают.

— Надо было выгрузить ее в компьютер.

— Знаю. Но теперь уже поздно.

— Тогда просто выбросьте телефон. Проку от него все равно никакого.

— Тоже верно.

И Габриэль уронил мобильник в корзину для бумаг.

— Вы же все равно достанете его оттуда, как только я уйду.

Габриэль снова взглянул в окно, на серую реку.

— Полагаю, искушение такое появится. Положить подобным вещам конец — дело трудное. Мечтам. Да еще и навсегда. Знаете, я вот как поступлю. Если вы откажетесь от «Параллакса», я зашвырну телефон в Темзу.

— Но я люблю «Параллакс», — сказала Дженни.

— И я любил Каталину. И не исключено, что оба мы утратили связь с чем-то важным. Не исключено даже, что все мы ее утратили. Вы, я, Адам. — Он опустил взгляд на стол, на вечернюю газету со статьей на первой странице, рассказывающей о том, что Уолл-стрит терпит все большие убытки. — Вон и банкиры заключают нынче пари об исходах других пари, посвященных исходам третьих.

Дженни встала:

— Вы когда-нибудь приходили к Адаму с кем-то еще?

— Нет, какой смысл? Он бы этому не обрадовался. Или просто не заметил бы нового гостя.

— А что насчет вас? Вы никогда не хотели, чтобы кто-то составил вам компанию?

— Вы…

— Вечер у меня свободен. Я буду рада пойти с вами. Может, вам от этого легче станет. А после посидим в ресторане. Сегодня моя очередь платить.

Они поехали поездом, позволявшим сэкономить пару минут, — правда, он оказался переполненным, отчего им пришлось стоять в проходе между вагонами. Поезд шел через Пимлико, двумя днями раньше этим же путем проследовал Хасан аль-Рашид. И когда состав выбрался на мост Гросвенор, Габриэль вдруг потянул вниз скользящую раму дверного окна, достал из кармана старый мобильник и выбросил его наружу, постаравшись, чтобы он улетел как можно дальше.

Дженни смотрела, как телефон перелетает через низкие перила моста, как он миг-другой рассекает воздух, прежде чем кануть в воды Темзы.

В 6.30 вечера Джон Вилс ехал из аэропорта домой в замусоренном бесплатными газетами вагоне метро. Он в последний раз, просто для пущей уверенности, заглянул в память входящих сообщений своего зеленого мобильного телефона. Вот оно — во всем неприкрытом великолепии шрифта сансериф. Крупными буквами: «О’Бублик», имя отправителя; под ним, буквами помельче, первые слова сообщения: «Подтверждаю, продажа ревматизма…» Вилс нажал на кнопку «Показать», чтобы прочесть остальное: «…завершена в указанное время. Все сброшено».