Нефертити

— Ну что, впечатляет? — поинтересовался подошедший Эхнатон.

Мне показалось странным, что его вдруг заинтересовало мое мнение. Я посмотрела вниз, прислушиваясь к смеху, музыке арф и песням, в которых люди восхваляли великого Атона, бога, сотворившего столько золота и вина. Запах жареного мяса и мирры поднимался к окнам дворца; а еще сильно пахло пивом.

— Это запомнят навеки, — ответила я.

— Да. Навеки.

Затем Эхнатон взял Нефертити за руку и подошел к Окну Появлений.

— Дурбар для величайших фараонов Египта! — провозгласил он, и люди встретили его радостными кличами. — Фараон Эхнатон и фараон Нефернеферуатон-Нефертити!

Я ахнула.

— А что это значит? — спросила Меритатон.

Нефертити с Эхнатоном так и остались стоять у окна, а люди подняли такой крик, что богам впору было оглохнуть.

— А что это значит? — повторила Меритатон, и ей ответил мой муж, поскольку я еще не отошла от потрясения:

— Это значит, что твоя мать стала тем, чем не бывала до нее ни одна царица. Она теперь фараон и соправитель Египта.

Это было немыслимо. Чтобы царица стала царем! Чтобы она была соправителем своего супруга! Даже моя тетя не сделала себя фараоном. Лицо отца было непроницаемо, но я знала, о чем он сейчас думает. Наша семья никогда еще не поднималась так высоко.

Я оглядела покои:

— А где Тийя?

— Принимает представителей Миттани, — ответил отец.

— А Панахеси? — спросил мой муж.

Отец кивком указал на Панахеси, багрового от ярости. Тот смотрел по сторонам, пытаясь найти, как бы ему выбраться со двора, заполненного жрецами и тысячами сановников, но выхода не было. Тогда он посмотрел на картину, которую являла собою наша семья — с Окном Появлений вместо рамы.

Я отошла в сторону. Стоявший рядом Нахтмин покачал головой; судя по блеску в глазах, он пытался прикинуть, что это будет означать для царицы, не имеющей сыновей. Но я уже знала, что это значит. Теперь никто — ни Кийя, ни Небнефер, ни Панахеси — не низвергнет нашу семью.

— Мутноджмет! Меритатон! Идите сюда! — позвала Нефертити.

Мы подошли.

— Где Нахтмин? — спросил Эхнатон. Он увидел моего мужа, стоящего в другом конце покоев. — И ты тоже иди сюда.

Отец быстро шагнул вперед.

— Чего вы хотите, ваше величество?

— Чтобы бывший военачальник встал рядом со мной. Он встанет здесь, и люди увидят, что даже Нахтмин склонился перед фараонами Египта.

У меня забилось сердце: я знала, что Нахтмин откажется. Я перехватила взгляд мужа. Но тут отец приблизился к нему и что-то прошептал на ухо.

Завидев в Окне Появлений Нахтмина, люди внизу, солдаты и простолюдины, подняли такой крик, что Эхнатон даже отшатнулся, как от удара.

— Возьми меня за руку! — приказал Эхнатон и поклялся: — Они будут любить меня так же, как любят тебя!

Он поднял руку Нахтмина, и казалось, будто весь Египет выкрикнул: «Эх-на-тон!» Слева от него был Нахтмин. Справа — Нефертити. Эхнатон повернулся к своей царице-фараону и воскликнул: «Мой народ!» — сияя от любви простолюдинов, купленной хлебом и вином.

— Фараон Нефернеферуатон-Нефертити!

Когда Нефертити взяла посох и цеп, наглядные знаки царского сана в Египте, крики сделались оглушительными. Я отступила назад, а Нефертити воскликнула:

— Добро пожаловать на величайший дурбар в истории!

— Они будут думать, что ты любишь его, — шепотом сказала я мужу, пока процессия двигалась к храму. — Солдаты подумают, что ты склонился перед Атоном!

— Ничего такого они не подумают. — Нахтмин придвинулся поближе. — Они не дураки. Они знают, что я верю в Амона и что я очутился рядом с фараоном только ради тебя.

Я посмотрела вперед, на людей в солдатских схенти, с воинскими поясами.

— Они также знают, что это из-за меня ты больше не военачальник.

— Хоремхеб в тюрьме, и я был бы там же, если бы ты не полюбила меня.

Мы остановились во дворе, полном колесниц. Они сверкали электром, бирюзой и медью. Затем вперед выступил Панахеси, дабы препроводить Нефертити к судьбе, которую она сама создала для себя, не имея ни сыновей, ни опоры в истории. На лице жреца сияла улыбка, как будто он только и мечтал, чтобы Нефертити взошла на трон Египта в обход его внука.

— Теперь ему остается либо стараться возвыситься, угождая ей, либо строить козни против двух фараонов сразу, — сказал мой муж.

— Даже за счет дочери и внука? — спросила я.

Нахтмин развел руками:

— Надо смотреть, кому угождать.

Мы нырнули в море колесниц, и нас пронесло через Двор празднеств к храму со статуями Нефертити и Эхнатона. Запели трубы, и дорога к воротам вдруг сделалась свободна.

— У тебя такой вид, будто ты наелась чего-то горького. — Нефертити, спустившись со своей колесницы, мелодично рассмеялась. — Ну что еще такое, Мутноджмет? Сегодня — наш величайший день. Мы бессмертны!

«Нет. Мы окружены ложью». Прежде чем жрецы увлекли Нефертити во внутреннее святилище храма, я громко произнесла:

— Эти люди счастливы, потому что даром получили хлеб и вино. Но здесь хетты. Здесь, в столице. Нефертити, почему ты так уверена, что они не принесли с собой чуму?

Сестра недоверчиво взглянула на Нахтмина, потом снова перевела взгляд на меня:

— Зачем ты говоришь это в момент моего величайшего торжества?

— А что, теперь, когда ты стала фараоном, мне тоже следует лгать тебе, как это делают все остальные?

Нефертити промолчала.

— Не прикасайся к ним, — посоветовала я. — Не позволяй им целовать твое кольцо.

За спиной Нахтмина возник Эхнатон.

— К кому не прикасаться?

— К хеттским послам, — ответила Нефертити и велела мужу: — Не позволяй им целовать твое кольцо.

Эхнатон презрительно фыркнул:

— Вот еще! Они будут целовать мне ноги, когда увидят, что я построил!

На протяжении дурбара Эхнатон не жалел для Нефертити ничего. Она была его главной женой, его главным советником, соучастницей всех его планов, а теперь стала еще и фараоном. А чтобы мир никогда не забыл ее, мы отправились на окраину Амарны, где Эхнатон воздвиг колонну в честь царствования Нефертити. Он встал перед послами Востока и велел Майе прочесть надпись, сочиненную им в честь его жены, фараона-царицы Египта.