Нефертити

На следующее утро, когда я проснулась, у меня было такое чувство, словно у меня вместо глаз две гири. В прихожей уже дожидался посланник с вестями из Фив, в украшениях из золота и лазурита. Но Аменхотеп не желал ничего слушать.

— Чтобы никто не смел тревожить царицу! — с силой произнес он.

Из-за спины посланца вынырнул Панахеси:

— Ваше величество, это касается царевича.

Аменхотеп подошел к дверям.

— Ну что еще такое? Царица больна.

Панахеси, нахмурившись, вошел в комнату.

— Я глубоко сожалею о том, что ее величество заболела.

Он взглянул на дверь, ведущую в спальню Нефертити.

— Царица Тийя и Старший шлют благословения вашему сыну, — продолжал он. — Празднество в честь его рождения состоится сегодня вечером, с позволения вашего величества.

Аменхотеп тоже взглянул в сторону покоев Нефертити. Дверь была открыта, и Панахеси мог видеть, что Нефертити лежит в постели, а Мерит с Ипу хлопочут вокруг нее.

— Иди, — подала голос моя сестра. — Он — твой сын.

Аменхотеп прошел обратно к ней в комнату и коснулся ее руки:

— Я тебя не оставлю.

— Боги послали тебе сына. — Нефертити слабо улыбнулась. — Иди, вознеси благодарности.

Она лучезарно улыбнулась супругу — воплощенная красота и великодушие, — и я осознала, насколько хитроумно она спланировала эту сцену. Это она давала ему позволение уйти, а не фараон сообщил ей, что уходит на празднество.

— Иди, — прошептала она.

— Я буду думать о тебе весь вечер, — пообещал Аменхотеп.

Панахеси, остававшийся в прихожей, изучающе взглянул на меня.

— Весьма прискорбно слышать, что царица заболела. Когда это случилось?

Я почувствовала, что краснею от стыда.

— Вчера вечером.

— Примерно тогда же, когда царевич появился на свет, — заметил Панахеси.

Я промолчала. Затем из комнаты Нефертити вышел Аменхотеп, и Панахеси попытался изобразить улыбку.

— Так следует ли нам устраивать празднество, ваше величество?

— Да, но я не настроен праздновать, — предостерег его фараон.

Как только они ушли, Нефертити тут же села.

— Панахеси знает, — предупредила ее я.

— Что знает? — весело спросила она, встала и принялась расчесываться.

— Знает, что ты лжешь.

Нефертити обернулась так быстро, что подол платья обвился вокруг ее ног.

— Кто сказал, что я лгу? Кто сказал, что я не болею?

Я не стала ничего отвечать. Нефертити могла одурачить весь мемфисский двор, но ей не под силу было одурачить меня. Она переоделась в чистое платье и велела Мерит принести фруктов.

— Сколько ты будешь продолжать эту затею? — спросила я.

Нефертити улыбнулась — одними лишь краешками губ.

— До тех пор, пока впечатления от рождения нового царевича не изгладятся. — Она слегка пожала плечами. — И я снова стану центром Египта.

Впечатления изгладились быстро — да иначе и быть не могло, ведь строительство храма Атона было превыше всего. И через три дня Нефертити чудесным образом исцелилась. Лекарь пришел и заявил, что это было чудо. Отец принес с винодельни для Нефертити винный напиток шедех, а моя мать по случаю ее исцеления выдавила из себя несколько слезинок. Мне начало казаться, что все мы — какие-то лицедеи, а не правящая семья Египта.

— А какая разница? — поинтересовалась Нефертити, когда я поделилась с ней этой мыслью. — И те и другие нуждаются в масках.

— Но это ложь! Ты солгала! Ты что, совсем его не любишь?

Нефертити остановилась во дворике, где ждали колесницы, чтобы отвезти нас к строящемуся храму. Примостившаяся в темных волосах кобра на ее короне блестела на солнце.

— Я люблю его настолько, насколько это под силу женщине. Ты не понимаешь. Тебе всего четырнадцать. Но любить — это значит лгать.

Сквозь арку во дворик вошел Аменхотеп, и рука об руку с ним — моя мать. Они дружно смеялись, и я застыла от изумления.

— Твоя мать — очаровательная женщина, — тепло произнес Аменхотеп, и Нефертити широко улыбнулась матери.

Моей матери.

— Да, правда, — согласилась она. — Моя семья — это благословение богов.

Фараон помог моей матери взобраться в колесницу, и она зарделась от гордости. Потом Аменхотеп протянул руку Нефертити, и кортеж тронулся. Рядом с нами ехали тяжеловооруженные всадники, и прохладный ветер паофи трепал их схенти. Мне хотелось наклониться к матери и спросить, чем Аменхотеп так ее рассмешил. Но потом я подумала, что, быть может, мне лучше этого не знать.

Мы начали подниматься на холм, что высился над Нилом и раскинувшейся вокруг нагой землей. Аменхотеп хотел возвести свой храм в таком месте, где его было бы лучше всего видно. Когда колесницы внезапно остановились, вооруженные стражи тут же выстроились вокруг нас кольцом. Мы сошли с колесниц, и мать потрясенно прошептала:

— Великий Осирис!

Я застыла, ошеломленная представшей передо мной картиной строительной площадки, на которой тянулись к небу колонны.

— Они, наверное, никогда не останавливаются.

Тысячи строителей стонали под весом тяжелых колонн, устанавливая их вертикально. Окруженный колоннадой дворик храма Атона был готов, равно как и придел храма, и гранитный алтарь. На этот раз, поскольку выполнялись тяжелые работы, Аменхотеп не стал требовать поклонов.

Откуда-то появился Панахеси и низко склонился перед фараоном.

— Ваше величество.

Он улыбнулся, льстивый, как всегда. Затем он повернулся к моей сестре.

— Моя царица, — произнес он с куда меньшим рвением. — Может быть, пройдемся и осмотрим храм?

Нефертити ликующе взглянула на Аменхотепа, как будто это был ее подарок ему, и мы, спустившись с небольшого холма, неспешно двинулись через хаос. Нефертити хотелось разглядеть каждую колонну, каждый фрагмент мозаики, каждый обтесанный камень.

Добравшись до той части строительства, где трудились художники, Аменхотеп остановился.

— Что это? — холодно вопросил он.

Работник встал и вытер пот со лба. У него было сложение колесничего: мускулистые руки и широкая грудь.