Нефор

– Наполнен?

– Да. Наполнен верой, силой… Кто чем. И, заметь, все три варианта возникают от изначальной непригодности смысла жизни на эту роль. Как считаешь, это говорит о том, что где-то есть ошибка?

– Смотря что называть ошибкой. Ошибка – это сбой в программе, выход действия за программные рамки. При свободном выборе ошибки быть не может, потому что не может быть рамок. Свобода – это ведь отсутствие рамок? Есть просто выбор, он может быть плохим или хорошим, но никогда – ошибочным. Ведь эти плоскости не пересекаются?

– Мне нравится ход твоих мыслей, но я говорю не об этом, – бессовестно растянулся до ушей серый француз, глядя на Гарика, как учитель, гордый первыми успехами ученика. – Я говорю о том, что истинный смысл невозможно утратить. С этим ты согласишься?

– Если отталкиваться от этого, как от аксиомы, то конечно. – Гарику понравилось, что разговор переходит в диалог на равных.

– Всё, что находится в рамках материального мира – материально. И это рано или поздно утрачивается, гибнет, даже если назначить это материальное смыслом жизни, который, повторюсь, должен быть бессмертен по определению. Согласен?

Гарик кивнул.

– А раз так, то где должен находиться истинный смысл жизни?

Гарик грустно поднял глаза к небу.

– Именно!

От радости и восторга серый человек так притопнул ногой, что вниз поползла лавина.

– Именно так! За гранью мира. За гранью материи, времени, пространства, тленности. И если мир материи конечен, то за его гранью – бесконечность! Абсолют! А что такое абсолют?!

– Бог?

Низкий победный рёв пронзил пространство. Облака внизу разлетелись с лёгкостью табачного дыма. Под ногами раздался гулкий треск – Эверест дрожал всеми километрами своей мощи, просаживаясь вниз как тонущий айсберг.

– Бог! И мы сейчас ближе к нему, чем кто-либо другой.

Гарик молчал и задумчиво кусал губы.

– Это сложно, – выдавил он, наконец.

– Бог? По-твоему, Бог – это сложно? – усмехнулся француз. – Я доказал тебе, что он есть. Хочешь, докажу, что проще Бога нет ничего?

Гарик недоверчиво покосился на кристальные стёкла очков и скривил рот в усмешке.

– Если бы ты учился медицине – как та женщина, которую ты предал – ты бы знал, что каждому человеческому органу соответствует какая-нибудь болезнь, хотя бы одна. Органов, которые не болеют, нет. Не задумывался, зачем человеку такое сложное устройство организма?

– Нет.

– Чем сложнее механизм, тем он уязвимее. Особенно когда все детали связаны между собой и функционируют в прямой зависимости друг от друга. Чем проще, цельнее механизм, тем легче его чинить.

– И если бы человек был прост в своём физическом строении, его было бы просто лечить. Так?

Француз кивнул:

– Скорее всего, он не болел бы вовсе. Зачем Бог создал человека таким сложным? Для боли. Человек должен болеть. Таков замысел божий.

– Я думаю, что болезни придуманы для того, чтобы научить человека заботиться о теле, которое дал ему Бог.

– Это спорно, хоть и допустимо. Но мы о другом. Может ли болеть совершенство?

– Это Вы о Боге? Думаю, что нет.

– Разумеется, не может. Боль – удел несовершенных тварей, состоящих из множества, склонных к поломкам, деталей. А Бог – прост. Там нечему ломаться. Он монолитен и един. А это – самая совершенная простота.

– И из этого Вы выводите, что проще Бога ничего нет? – согнул брови Гарик?

– И, заметь, как изощрённо придумано, – будто не заметив вопроса, продолжал франуз. – У человека есть огромное количество органов. Болезней – ещё больше. Интенсивность боли самая различная. Бесчисленное количество комбинаций – для чего всё это?

– И для чего же? – уже не так доверяя, поинтересовался Гарик.

– Для великого разнообразия боли! Бог – искусный живодёр. Он может управлять твоей болью, как звукорежиссёр звуком – сотнями ручек и фэйдеров, с различными частотами, эффектами и уровнем интенсивности.

– И зачем? Зачем ему это?

– Ты же знаешь, что человечество – божественный проект. Это твои же мысли. Бог – садист, который создал для себя игрушку и развлекается. Согласишься?

– Спрошу иначе: в чём значение боли?

– Я же сказал: Бог садист и делает тебе больно ради развлечения.

– Но если Бог не может болеть, откуда он знает, что такое боль? Как может садист получать удовольствие, причиняя другим страдания, если не испытал их на себе? Да и потом, садизм – тоже вид болезни… А Бог не болеет.

– Если он – Бог, он знает всё. И знает боль. Вот ты знаешь?

– Все знают.

– Так неужели ты думаешь, что знаешь что-то, чего не знает он?

– Хорошо! Допустим! – усилил громкость Гарик. – Но боль же должна иметь смысл! Так Марк говорил. И не для Бога, а для того, кто испытывает её. Главный вопрос в том, как ты трактуешь свою боль – сам для себя. Какой смысл в ней видишь.

– И какие у тебя предположения? – прищурился француз.

– Боль лечит душу. Не даёт черстветь.

– Это ты по себе знаешь? Ты не испытываешь любви к друзьям, а врага хочешь убить даже без ненависти. И считаешь, что можешь рассуждать о том, что именно не даёт черстветь душе?

– Мы делаем из боли разные выводы. Вот Вы видите хохочущего садиста.

– А что видишь ты?

– Я вижу, что Ваша позиция не позволяет Вам находить сложные ответы.

– Ты считаешь, что знаешь ответы на сложные вопросы?

– Не исключаю.

– Какой смысл в смерти детей? – рубанул гильотиной француз.

Гарик задумался и уселся на снежную шапку высоты. Тишина повисла в пространстве, загустев как кисель. Не поднимая головы, он прошептал:

– Через умирающих детей лечится родительская душа. Хотя каждый, повторю, делает из боли свои выводы.

Француз осклабился во всю ширь, рот его стал похож на трупную акулью пасть.

– И какие выводы из своей боли сделал ты?

– Я всегда исходил и буду исходить из свободы.

– Всадить нож в того, кто убил твоего друга и спит с твоей женщиной – это твоё свободное желание?

– Он не мой друг, а она – не моя женщина. Поэтому моё желание – свободно.

– То, что происходит в тебе последние полгода, ты объяснить не в силах, не так ли? – Он скинул с себя злобную маску и снова стал похож на доброго экзаменатора.

– Я этого даже осознать не в силах.

– Твои перемены – это жажда её.

Гарик поднял глаза и вопросительно сдвинул брови.

– Свободы, – проникновенно уточнил француз. – Всё, что тебе нужно в городе, где серьга в ухе – как прыжок на амбразуру, – свобода. Ты хочешь убить не из мести, ты убьёшь его потому что считаешь это правильным. И ещё потому, что так велит тебе твоя жажда свободы и генетическая склонность к убийству. Ведь в Бога ты не поверил, несмотря на доказательство?