Негодяй
Шрифт:
— Ты любишь меня, Витенька? Ну что ты молчишь?
Витя молчал как проклятый.
— Конечно, любит, — сказала тетка Павла Евгеньевича. — Вы не представляете, как он скучал, Татьяна Ивановна. Эта такая тонкая, нежная душа…
— Витенька, картинка ты моя! Золотой ты мой! Все хорошо, мы снова вместе, ты выздоровел, все замечательно.
— Я тебя ненавижу, — вполголоса сказал Витя матери в ухо.
— Что, что? — переспросила Таня, сделав вид, что не расслышала.
Витя мягко, но настойчиво освободился от объятий матери и не спеша направился в свою комнату. Мать продолжала сидеть на корточках, смотрела ему
— Проходит… все проходит, — всхлипнула она, громко позвала: — Паша! Павел!
Через секунду в дверях ванной возникла могучая фигура мужа, Таня прильнула к нему, как к спасательному кругу на воде, всхлипнула:
— Я старею, Паша… я совсем старая…
Павел осторожно гладил ее по плечам, голове, усмехнулся, глядя на себя в зеркало. Он был совсем седой и старый.
Громкий звонок в прихожей вернул ее к действительности. Она поднялась с трудом, встряхнулась, пошла открывать.
На пороге стоял бородатый художник по имени Никита. В бороде блестели капли растаявшего снега, дубленка нараспашку, в руке пузатый портфель.
— Привет. Можно? — он широко улыбнулся.
— Заходи.
Он разделся в прихожей, потом открыл портфель, извлек оттуда бутылку шампанского и бутылку коньяка.
— Все это положи обратно, — сухо приказала она.
Никита некоторое время с недоумением смотрел на нее, потом пожал плечами, поставил бутылки в портфель. Она провела его на кухню, села у окна. Он огляделся:
— Тогда хоть кофе свари.
Она не ответила, но начала возиться у плиты. Помыла джезвы, налила в чайник воды.
— Я тебе сто раз звонил. Почему не берешь трубку?
— Не хочу.
— Да ведь я по делу звонил, Татьяна.
Я насчет памятника. Или уже забыла?
— Почему? Помню, — так же сухо ответила она.
— Насчет материала я договорился. Обещали хороший черный мрамор, жирный, глубокий. Изнутри светится. Классный мрамор. Два месяца эскизы делал. Из мастерской не вылезал.
— Спасибо за труды, Никита, но я договорилась с другим художником.
— Как? — опешил Никита. — Почему?
— Потому, что кончается на «у».
— Шутки в сторону, Таня!
— Давно перестала шутить.
— Тогда объясни, пожалуйста. Я столько времени потерял!
— Сожалею. Прими извинения.
— Но я был его другом, в конце концов. Я имею право…
— Не надо об этом, Никита, — перебила она. — Не надо…
— Таня… — он обнял ее за плечи, повернул к себе. — Что с тобой?
— Ничего… Просто я теперь одна… — она сухо улыбнулась. — Что так смотришь? Совсем старуха стала, да?
— Перестань. Ты никогда не постареешь, — он поцеловал ее в глаза. — Ведь мы с тобой друзья.
— Сначала любовники, а теперь друзья, — она усмехнулась. — А еще врешь, что не постарела. — Она высвободилась из его рук, отвернулась к плите, достала из кухонного шкафа банку с кофе, стала насыпать в джезв.
— Н-да-а, дела, что сажа бела. — Никита плюхнулся на стол, взлохматил волосы. — Ладно, старуха, рассказывай.
— Что?
— Как
живешь? Что нового? Кто вам теперь целует пальцы?— Знаешь что, Никита, — после паузы сказала она, — не приходи сюда больше никогда. Слышишь?
— Слышу, — он удивленно пожал плечами. — Сейчас-то посидеть можно?
— Сейчас можно.
— Между прочим, я был влюблен в тебя еще до того, как ты вышла замуж за Павла, — оскорбленно сказал он после паузы.
— Не надо об этом, Никита, прошу тебя. Павла нет, и больше не надо об этом.
Машина стремительно мчалась по шоссе. Белые лучи фар вонзались в глубокую темноту. Татьяна включила приемник, поискала волну. Сквозь треск, и шорох, и разные голоса пробилась мелодия песни, голос певицы:
Стою на полустаночке В цветастом полушалочке, А мимо пролетают поезда, И рельсы-то, как водится, У горизонта сходятся, Где ж вы, мои весенние года-а?Циферблат на приборном щитке показывал половину первого ночи. Не дождавшись сына дома, она ехала на дачу. Лучи фар выхватывали из темноты молочно-белые нагромождения сугробов на обочине, черные стволы деревьев.
Вот и дачный поселок. Татьяна свернула на узкую проселочную дорогу. Потянулись заборы с шапками снега на столбах, снова пышные сугробы, сжимавшие дорогу с двух сторон раскидистые ели с пригнувшимися под тяжестью снега ветвями. В глубине дачных участков во многих домах тепло светились окна.
На повороте ее занесло и машина забуксовала. Татьяна попробовала задний ход. Завыл двигатель, застонали колеса, но машина осталась на месте. И вокруг — ни души, помочь некому. Татьяна выбралась из машины, заглянула под задние колеса. Чувство одиночества и бессилия охватило се. Она с досадой стукнула кулаком по капоту, чуть не заплакала. Потом успокоилась, заперла машину и побрела по заснеженной дороге. Мысли о сыне вызывали все новые воспоминания…
Она явилась на экзамен с полуторагодовалым ребенком в легкой коляске. Подруги окружили ее в коридоре, наперебой тараторили:
— Зверь, а не человек! Пятерых прогнал, а остальным тройки лепит!
— Ох, Танька, хитрюга, с ребенком явилась!
— Такого зверя ничем не разжалобишь.
— Откуда он взялся?
— Девочки, посмотрите за Витенькой, а? Я — быстро, — попросила Таня и шагнула к дверям аудитории.
Председателем государственной комиссии был Павел Евгеньевич, широкоплечий, с выпуклой, как бочка, грудью и большими натруженными руками. И лицо медное от загара.
— А почему мы опаздываем? — громко спросил он.
Сразу двое членов комиссии, пожилые женщины, что-то зашептали Павлу Евгеньевичу с двух сторон в уши. Он выслушал, нахмурился.
— Берите билет. Как вас?
— Скворцова Таня.
…А в коридоре девчата толпились у коляски, подходили парни, спрашивали:
— Чей это фрукт?
— Скворцовой.
— А-а-а… Произведение Роберта Сидякина.
Появился Роберт Сидякин, медленно подошел к коляске, и девчата расступились. Он долго молча смотрел, пожал плечами, закурил.
— Заметил, Роберт, он весь в тебя, — сказал кто-то.