НеКлон

Мои руки задрожали от нахлынувшего на моё нутро отвращения, смешанного с ужасом: Мариса Мортон разобрала на органы клона 15935 взамен на пластиковую карточку с ничего не значащими цифрами, и я выкрала у неё эту вещь! Я не знала 15935, судя по имени этого клона, она была значительно младше меня, но как же никто не заметил её исчезновения?! Ведь даже не было произведено ритуала в честь её ухода! Её что же, просто разобрали, без предупреждения и официального запроса её оригинала?!..

Я позже узнаю, что пропажа была замечена её лучшей подругой, но из-за собственного онемения, вызванного третьим для нее изъятием, она почти никому не успеет донести своё беспокойство – четвёртое изъятие станет для клона 15941 последним. Сейчас же меня вдруг, совершенно неожиданно затошнило. Я скомкала конверт вместе с бумажкой, порвала их на мелкие кусочки и выбросила их остатки в кусты Еклунда. В руках осталась только карточка. Что делать с этой бесполезной вещью? Ведь это даже не деньги, за которые можно было бы попробовать купить билет…

Я выглянула из-за угла постройки. Вокруг всё ещё было как будто бы очень тихо. Даже страшно тихо. Как может быть только перед самой страшной бурей…

Спрятать. И не отдавать. Почему? Потому что то, что эти оригиналы сделали с клоном 15935 – это бездушно. Они ведь оригиналы, у них ведь есть души, так как же они смогли сотворить подобное?! Имея настоящие, оригинальные, человеческие души…

Я предчувствовала, что этот кусок пластика будут искать везде, хотя не могла знать, что последствия этих поисков будут столь страшны, что начнут сниться мне в самых страшных и тёмных кошмарах… Я спрятала карточку достаточно хорошо. Достаточно, чтобы в ближайшие недели меня, в компании многих других клонов, пытали до состояния полусмерти.

Глава 10

Клоны, как и оригиналы, способны видеть сны. Некоторые клоны утверждают, будто им порой снится “память” их оригиналов, что может значить, что во снах нам могут приходить образы из жизней наших оригиналов. Так было у клона 10549: однажды во сне ему как будто бы приснилось имя его оригинала – Патрик, – а перед самым его уходом выяснилось, что его оригинал, занимающий должность министра обороны, носит имя Патрик Якобссон.

Я проснулась оттого, что мне приснилось много воды. Во сне я сидела в хвосте диковинной лодки, а спиной ко мне, на носу лодки сидел большой человек, темный силуэт которого застилал туман, через который мы плыли. Он уверенно и сильно работал вёслами, так, словно знал, куда переправляет нас через густую пелену дымки, а я руководила странным маленьким веслом, пристегнутым к задней части нашего необычного передвижного средства. Человек, оказавшийся в одной лодке со мной, был опасен. Чувствуя исходящую от него угрозу, я опасалась того, что он обернется, чтобы посмотреть на меня. В момент, когда он начал поворачивать свою голову, я так сильно испугалась, что резко перевела взгляд на волнующуюся под нами воду и, распахнув глаза, проснулась от ощущения ледяного холода, соприкоснувшегося с моим онемевшим за ночь телом.

Круг подозреваемых в воровстве конверта, принадлежащего самой Марисе Мортон, был небольшим: всего лишь пятьдесят два клона и ни одного оригинала. Хотя, быть может, Мортон и могла подозревать кого-то из своих коллег, но она не могла делать с ними то, что ей было доступно делать с нами, так что страдали только клоны.

За находку конверта была объявлена награда в десять тысяч долларов. Должно быть, это немалые деньги в мире оригиналов, потому что лаборанты, услышав эту цифру, начали вовсю стараться вытрясти из нас заветную утрату директора Миррор. Нас отвели на подвальный этаж и здесь начали пытать. По-настоящему. Уже две недели, как я (и ещё пятьдесят один клон) сплю стоя, с завязанными жесткими ремнями запястьями, поднятыми над головой, и просыпаюсь из-за потока холодной воды, который проливается на наши головы каждое утро за час перед рассветом. Ремни привязаны к высокому потолку таким образом, чтобы каждый из нас касался пола только пальцами и не имел опоры для пяток. После восьми часов, проведенных в подвешенном состоянии, тело немеет полностью – от кончиков пальцев ног до самой макушки. Сначала это казалось ужасным, но позже (конкретно мне) стало казаться едва ли не полезным для воспитания бойцовского духа: сразу после нашего пробуждения, для которого используется по меньшей мере десять литров холодной воды на каждого клона, крупные лаборанты, в основном мужчины, “снимают” нас с ремней и укладывают животами на деревянные столы, после чего бьют нас палками по стопам. Дальше начинается разнообразие: кого-то продолжают подвергать водным пыткам (притапливание в бочке или обливание водой со льдом), кого-то избивают (бьют подручными средствами и только спину – не бьют по лицу, чтобы не портить “товарный вид”), кого-то заставляют отжиматься от пола до полуобморочного состояния, и как только клон становится неспособным отжаться ещё хоть раз, начинают топтать его ногами.

На своей шкуре я испытала каждую пытку по четырнадцать раз – регулярно один раз в день, однако продолжительность всегда разная. Худшее – притапливание в бочке: двое мужчин удерживают твою голову под водой на протяжении ровно одной минуты, от пяти до пятнадцати раз подряд (пять – мой минимум, пятнадцать – мой максимум). Один раз я потеряла сознание, а когда очнулась, уже была привязанной ремнями к потолку – меня привели в чувство мощной пощечиной, которая рассекла мою нижнюю губу у правого уголка (бивший был левшой).

В конце первой пыточной недели один клон признался в том, чего не делал, и после того как не смог предоставить искомый конверт своим палачам, был избит до такого состояния, что его пришлось в срочном порядке оперировать – у парня вытек глаз. Первый случай, не считая выписанной мне после обморока пощечины, когда клона били по лицу и били с крайней безжалостностью. После операции этого клона не вернули в пыточную. Один из пыточников сказал, будто с этого парня сняли подозрения, но глаз ему не спасли, и будто бы его оригинал не должен будет этого узнать, а если вдруг по какой-то нелепой случайности узнает, ему скормят версию, согласно которой парень якобы случайно потерял глаз во время игры в футбол.

Нас всё ещё продолжают кормить привычной едой, не урезая нашего рациона. Скорее всего, пекутся об исправном функционировании наших основных органов. И всё же за прошедшие две недели я похудела. Килограмма на три, не больше, но, подозреваю, если в ближайшие пару недель это всё не закончится, я рискую потерять вдвое больше веса.

Я держусь. Может и сломалась бы, если бы в число подозреваемых попал 11112 и я видела бы, как мучиют его, но ему повезло: в час, когда Мариса Мортон лишилась своего заветного конверта, сам Эбенезер Роудриг оповещал 11112 о том, что в ближайшие дни тому предстоит изъятие левой почки. 11112 был вне подозрений и готовился – уже должен был пройти – к своему второму по счету изъятию…

Я не видела солнца четырнадцать дней. Упражнение “боли нет” не спасало так, как спасало онемение тела после сна. Некоторые клоны начали кашлять – подозрение на простуду. Может быть, простуженных, как того парня с вытекшим глазом, в итоге прекратят мучить, ведь лёгкие – важные органы. Впрочем, кашель после “холодных ванн” меня всё ещё не схватил, так что у меня нет ни единого весомого повода рассчитывать на облегчение мук.

Запирание в Миррор считается худшим из двух вариантов взысканий – гречиха уступает пьедестал первенства. Его суть заключается в запирании наказуемого на ключ в пустом стенном шкафе. Встроенные в стену шкафы относительно просторные – в них можно сидеть, упершись коленями в дверцу или в стену.

Модернизированный вариант этого взыскания не идёт ни в какое сравнение со своим прототипом.

В утро пятнадцатого дня нашего пребывания в пыточной мы услышали громкое эхо, порождаемое работой множества молотков, доносящееся до нашего слуха из коридора. Вечером этого же дня мы узнали, что несла собой эта звуковая волна.

Нас вывели в коридор, к встроенным в деревянную стену шкафам, в которых лаборанты обычно хранили свои белоснежные халаты, постоянно пачкающиеся в красный цвет. Каких-то клонов им в итоге пришлось насильно запихивать в шкафы. Я шагнула в шкаф самостоятельно, потому что не видела смысла в трате энергии на толкание с громилой-лаборантом, взявшимся за меня. Как только я зашла в шкаф спиной, перед моим лицом захлопнулась дверца, густо утыканная десятками острых гвоздей, длинной и толщиной с женский указательный палец. Повернуться, присесть или изменить своё положение хотя бы на несколько дюймов, совершенно невозможно… От лица до острых концов гвоздей от силы пять сантиметров…

Я думала, что нас оставят в этих шкафах на час. Но нас оставили на целую ночь. А затем ещё на одну ночь и ещё на одну. Две ночи стоя лицом к гвоздям и одна ночь спиной к ним же. Одна девушка – девушек среди нас было немного, всего пятеро, считая со мной – к концу третьей ночи не выдержала и, потеряв сознание, насадилась спиной на гвозди. Её унесли на стол к Роудригу. Вроде бы спасли от кровопотери, но в пыточную больше не вернули.

После дневных пыток водой и побоями все надеялись, что из-за случившегося с 13342 нас оставят ночевать в подвешенном состоянии, но нас опять вывели в коридор к шкафам. Парень, идущий за мной, неожиданно набросился на ведущего его лаборанта и вонзил в него что-то… Это был гвоздь. Он вошел оригиналу в плечо. Ещё бы чуть-чуть, и пострадало бы сердце – жизненно важный орган… Пострадавшего лаборанта сразу же увели, клона повалили на пол и начали избивать ногами. Всех клонов вернули назад в пыточную, с криками о том, что сегодня мы будем спать подвешенными, и только меня одну, стоявшую с самого края, поспешно заперли в шкафу. В четвёртый раз.