Нелюдь

Развернулся в полуприседе, отчаянно махнул ножом крест-накрест, надеясь хотя бы отпугнуть «нетопыря».

– Ф-ф-фырщ-щ-щ! – снова раздалось над головой Черемина. Но теперь звук был каким-то необычным, раздвоенным. Глеб открыл глаза.

В воздухе осатанело кувыркался чёрный четырёхкрылый клубок, два хвоста переплелись в тугой жгут.

– Ты не верь глазам своим, – проскрежетало над ухом. – Здесь всё тлен, и прах, и дым…

Клубок распался, и Черемин понял, что ему не померещилось. «Нетопырей» действительно стало два. Как будто удар Глеба всё-таки достиг цели, разрезав её пополам, и каждая половина превратилась в тварюгу, правда, вдвое меньше первой.

Крылатые монстры снова сцепились – грызясь с лютой, запредельной яростью, не обращая никакого внимания на человека.

Глеб сделал шаг, другой… Удаляясь от остервенело рвущих друг друга «нетопырей», не меняя позы, ничуть не удивившись произошедшему. Страх подмял под себя все остальные эмоции и продолжал нарастать. Становясь слепым, безрассудным…

Раздался протяжный визг, и «нетопыри» рухнули вниз, продолжив грызню в траве. Черемин побежал дальше, почти не разбирая дороги и стальными занозами глубоко загоняя в память обрывки будоражащего кладбище кошмара…

…Сразу в нескольких местах земля вспухает бугорками багровых родников. А спустя пару-тройку секунд вверх начинают бить тугие фонтанчики крови, становящиеся всё выше и выше…

…Железная, изрядно обсыпанная лишаями ржавчины пирамидка надгробия натужно раскачивается из стороны в сторону, будто собираясь покинуть своё место. От её основания отходит что-то похожее на паучьи лапы, наполовину завязшие в земле. Верх надгробия с чавкающим звуком разваливается надвое, и из разлома выпирает целое «соцветие» глазных яблок на тонких стебельках…

…Очередное падение, и лезвие ножа случайно скользит по частично раскрошившемуся кирпичу. Короткий металлический скрежет – и остриё взрезает красноватый бок кирпича, как плоть: из разреза выдавливается густой тёмно-жёлтый гной вперемешку с сукровицей…

Глеб бежал, чувствуя, что двигается по краю тёмной бездны, в которую можно сорваться в любой миг. Но не останавливался.

– Знатно Глебыча штырит, да, Ромаха? – Скальцев довольно кивнул на монитор ноутбука. – Крыша едет как экспресс – разом в поле, в сад и в лес… Не хотел бы я сейчас с ним поменяться.

Бодибилдер невнятно промычал что-то согласное, глядя на экран с глуповато-опасливым выражением лица. Изображение то мелко, относительно однообразно тряслось, то меняло план – резко поворачиваясь или проваливаясь вниз, то металось вовсе уж затейливо. Во всём этом не улавливалось никакой искусственности, постановочности: с несущим камеру «объектом» творилось что-то предельно странное, неладное…

Машина стояла метрах в пятидесяти от окраины кладбища, в тени двух больших клёнов. Дышал прохладой кондиционер, в динамиках тихонько играл рок. По экрану лежащего на торпедо айфона ползла мигающая красная точка.

Всеволод покосился на здоровяка, уголки губ изломались в скупой, хищной ухмылке:

– Может, и тебе такой кросс устроить? Шварц из «Бегущего человека» от зависти уделается… А, Ромаха?

– Я-то что? Не надо…

– А кто мне у проходной всю малину чуть не изгадил? Я же тебя предупреждал, что у клиента глюки начаться могут?

– Ну… – виновато буркнул бодибилдер.

– Обоссать – так всю Луну! – раздражённо съязвил Скальцев. – Мало ли что он там мог увидеть: карету или машину времени, твоё дело – ничему не удивляться и поддакивать. Если бы он там соскочил, я бы тебя уволил без половины здоровья. Про выходное пособие вообще молчу.

– Я больше не буду, – испуганно, совсем по-детски сказал Роман. – А почему у него глюки?

– Потому что – я так хочу! – довольно осклабился Всеволод. – Ладно, соображалку расчехли и втыкай сюда. Про ЛСД слышал?

– Психоделик, типа…

– Опаньки, Ромаха конкретно в теме! Хвалю. Короче, я эту хрень достал, и не простую – а одно из производных, вдобавок – концентрированную. А у Глебыча на работе человечек есть, проныра ещё тот – но мне по жизни должен. Он ему обработанного курева и всучил несколько пачек: якобы на халяву досталось, за полцены отдаёт. Не удержался бывший одноклассничек от такой скидки, прикупил никотина с добавочками. Там их надо-то – по фильтрам мазнуть… Доза крохотная, но в организме постепенно накапливается: кумулятивный эффект – если по-научному. А потом: «Вижу монстров целый тюк, мозг мой схавал дядя Глюк!» Главное было – рассчитать, чтобы у него галлюцинации раньше времени не расплодились со страшной силой. Но дядя Сева всё прикинул ювелирно, оцени!

Скальцев расхохотался, но почти сразу же стал серьёзным:

– Жопу с яйцами ставлю против рваного гондона, что Глебычу сейчас чертовщина всякая мерещится. Он бы и в городе жутиков хапнул, но на кладбище атмосфера гораздо круче способствует… Гляди, как мечется: туда-сюда, опа, опа! Я бы сейчас реально раскошелился, чтобы увидеть, от какой срани этот дятел так шарахается.

Бодибилдер поёжился, глядя на прыгающее изображение. Потом тихонько спросил:

– А если он того… Пройдёт?

Всеволод безмятежно пожал плечами:

– Ромуля, я чуть умственным инвалидом не стал, пока всю эту канитель не придумал. Да и лавэ сюда влито нормально: не рупь и даже не доллар… Люблю спектакли лепить, а уж мимо такого случая пройти – точно не моё. И ты думаешь, я упирался для того, чтобы в итоге с Хреном Обломычем поздороваться? Ну-у-у, не разочаровывай…

– Не врубаюсь…

– Рождённый не врубаться – на «Майбахе» не ездит!

Скальцев вдруг ощерился во весь рот, превратив лицо в жутковатую маску. Здоровяк напрягся, ожидая чего угодно, но Всеволод заговорил – зло, отрывисто, не терпящим пререканий тоном:

– Если эта сука кладбище пройдёт и полным дураком не станет – то здесь и сдохнет! Завалим и закопаем, кто его тут искать-то будет? Он ведь никому не сказал, что сюда поедет. Я с Геннадьичем договорился, прослушкой его обложили плотнее некуда. С протёкшей крышей я его, может быть, отпущу, пусть живёт. Наташке такой дурдом под боком нахрен не упёрся, не настолько она «аля-улю», чтобы с дурилкой кладбищенской жить. Пошлёт, без вариантов. А я ведь красиво, по-человечески с ней хотел, любовь-хреновь… Луну с неба достать, брюликами украсить и подарить! Зачем ей этот нищеброд сдался, не пойму – хоть убей! Я ведь двенадцать лет этого ждал, Рома, двенадцать лет! Они ведь меня тогда – перед выпускным – душой на дерьмовую горку положили и пинка дали: катись, Сева! Ладно, не хотели по-хорошему, получайте по полной программе. Я уже не старшеклассник с папой на зарплате, сейчас могу и не таким жизнь усложнить… А если Наташка и потом морду воротить начнёт, я церемонии разводить не буду. Где-нибудь захомутаю, на дачу привезу, к кровати привяжу – и драть буду! А как устану, виагрой закинусь – и опять. И на следующий день, и ещё. Во все щели драть буду суку, без остановки, до крови! На иглу посажу, ручной зверюшкой сделаю. Ноги мне лизать будет, «Лебединое озеро» голой на битом стекле танцевать – всё, что мне в голову взбредёт. По-моему всё будет, Рома, по-моему!

Он замолчал, продолжая щериться: мечтательно, страшно… Потом распорядился:

– В багажнике пакет чёрный. Тащи сюда.

Бодибилдер беспрекословно выполнил приказ.

– Галлюцинации, Рома, – это хорошо, – наставительно сказал Скальцев, забирая у него принесённое. – Но для кульминации требуется реализм, и Глебыч его огребёт по самое «не мечтай»… В художественной самодеятельности никогда не играл?

Здоровяк отрицательно мотнул головой.

– А придётся… – Всеволод развязал пакет, вытряхнул содержимое на сиденье. – Держи, первым красавцем на кладбище будешь. Устроим рашен Хэллоуин.