Немцы

Он то тащил лошадь под узды, нащупывая ногами дорогу, то принимался руками выгребать снег, плотно набившийся под передок саней. Лошадка вздрагивала, прядала ушами и, казалось, искренне старалась помочь своему незадачливому хозяину стащить сани с места. У Штребля стыли руки, мороз и ветер искололи лицо. Он бранился всеми ругательствами, которые только знал на четырех языках, и уже падал духом.

Сани в очередной раз стали посреди снежного поля, и хотя Штребль не сбился с дороги и чувствовал, что стоит на твердой полосе, двигаться дальше становилось все труднее и труднее. Но он все утаптывал ногами жесткий, сыпучий снег и пытался тащить за собой лошадь. Ему казалось, что прошло уже несколько часов с тех пор, как он мерзнет здесь, в открытом поле. Лес темнел вдали, и расстояние до него все же постепенно сокращалось, но тут произошло то, чего Штребль никак не ожидал: лошадь сильно рванула вперед из сугроба, оглобля оторвалась и воткнулась в снег. Лошадка окончательно стала, виновато мотая головой. Штребль напряженно вглядывался вдаль. До леса осталось не более километра. Собравшись с духом, он взвалил себе на плечо один из мешков и, увязая в снегу, пронес его метров на двести. Затем вернулся за другим. Перетаскав на себе весь груз и от этого немного согревшись, он кое-как привязал оглоблю к саням веревкой, взял лошадь под уздцы и повел к мешкам. Но она с трудом тащила даже пустые сани.

Он снова перетаскивал мешки и снова вел к ним лошадь. В лесу мешки можно было зарыть в снег и на пустых санях ехать в барак за помощью. Бросить продукты на открытом месте он не решался, хотя понимал, что вряд ли их кто-нибудь украдет в этой безлюдной, морозной пустыне.

Когда Штребль собрался в третий раз взвалить мешок себе на плечи, он заметил темные контуры приближающихся саней. Спустя минуту из кошевки выпрыгнула Тамара и подбежала к нему.

– Что у тебя случилось? А где Влас Петрович? Штребль не мог выговорить ни слова. Губы его дрожали, зубы стучали. Тамара огляделась и заметила лежащие на снегу мешки и лошадь, увязшую поодаль в сугробе.

– Ты не обморозился, Рудольф?

– Руки, – прошептал он.

Тамара схватила его руки и принялась тереть их снегом. Он еле сдержался, чтобы не закричать от боли. Она терла их долго, потом распахнула свой полушубок и телогрейку и сунула себе подмышки.

– Согреваются? – спросила она, невольно прижимая его к себе.

Боль была адская, но Рудольф ее почти не замечал. Лицо девушки было так близко, что он чувствовал теплоту ее дыхания. Она еще о чем-то спрашивала его, но от волнения он ничего не соображал. Потом Тамара забрала его мерзлые, задубевшие рукавицы, а свои, теплые еще, отдала ему, и он с трудом запихнул в них свои большие ладони. Перетащив к себе в кошевку мешки с хлебом, она выпрягла лошадь Штребля и привязала ее позади своих саней.

– Завтра твои сани заберем. Садись, едем быстрее. Как твои руки?

– Сильно болит, фрейлейн…

– Вот я покажу Власу Петровичу! Черт старый, пустил тебя одного в такую дорогу!

– Он пошел на баня… – смущенно отозвался Штребль.

– Я ему устрою баню!

Ехали молча. Тамара сидела к нему спиной.

– Надо было бросить эти дурацкие мешки и идти пешком в барак, – сказала она наконец, и он понял, что она взволнована. – Ведь мог бы совсем замерзнуть…

– Но все ждать хлеб… – растерянно пробормотал Штребль.

– Подумаешь, хлеб! – почти закричала Тамара. – Жизнь твоя не дороже, что ли?

– А если бы его украли или занесло снегом?.. – он уже немного пришел в себя и говорил по-немецки. – Я не мог так сделать.

Тамара молчала. Когда она повернулась к Штреблю, выражение ее лица показалось ему незнакомым.

– Рудольф, милый… прости, что я тебя недавно ругала.

23

В середине зимы командир первой роты лейтенант Петухов уезжал из лагеря. Сильные головные боли после перенесенного ранения замучили его, и резко ослабло зрение в уцелевшем глазу. Олимпиада Ивановна, явно неравнодушная к угрюмому лейтенанту, категорически заявила Лаптеву:

– Немедленно направьте его в Москву или по крайней мере в Свердловск. Человек же останется слепым!

– Поезжай, Федор, – сказал Лаптев Петухову. – С этим делом шутить нельзя. Звонов пока примет твою роту, а потом пришлют кого-нибудь.

– Боюсь я операций этих, – признался рослый Петухов. – Все думал, обойдется… Видно, придется ехать.

Когда Одноглазый Лейтенант в последний раз обходил роту, немцы столпились вокруг него.

– Прощайте, камарады, – печально сказал Петухов. – Может, не увидимся больше. Не забывайте меня.

– Мы будем скучать, господин лейтенант! Возвращайтесь! Желаем вам здоровья!

Единственный глаз Петухова слегка затуманился.

– Ну, Вебер, прощай, – сказал он стоявшему рядом старосте своей бывшей роты. – Спасибо тебе, хорошо мне помогал, – он протянул Веберу руку. – Авось, пока я поправлюсь, вас домой увезут. Счастливо вам!

Вебер засморкался и закашлялся. Он вышел вслед за Петуховым и осторожно тронул его за рукав:

– Господин лейтенант, очень прошу, возьмите мои часы цум анденкен… Это есть очень хороший часы, господин лейтенант.

Петухов задумался.

– Ладно, Вебер, давай. А тебе на мои, – он снял с руки часы. – Правда, мои часишки паршивые, но все же и тебе память будет. Ты что, Вебер, никак плачешь?

– Я бы очень хотел увидеть вас здоровым, – прошептал Вебер, снова сморкаясь.

Петухов уехал, а спустя неделю ему на смену в лагерь прибыл новый офицер. Лаптев увидел перед собой молодого, щеголеватого, чистенького лейтенанта в ярко блестящих сапогах.

– Лейтенант Вольф явился в ваше распоряжение, – четко отрекомендовался офицер.

– Садитесь, – Лаптев протянул ему руку. – Ваше имя и отчество?

– Юлий Иванович.

Лаптев исподволь разглядывал приезжего. Офицер был белокур и голубоглаз, держал себя, как показалось Лаптеву, излишне свободно – сразу попросил разрешения курить. Тем не менее Лаптев закурил вместе с ним.

– Уроженец каких мест? – спросил он Вольфа. – Не уралец?

– Нет, из Поволжья. Точнее, из Энгельса. По национальности я немец. Но с первых дней войны в армии. Отец – член партии. Впрочем, там все написано, – Вольф указал на свои документы.

– Очень хорошо, – отозвался Лаптев. – Вы, конечно, владеете немецким языком, а это очень поможет вам в работе. Мы вам доверим первую роту. Там у нас все обстоит благополучно, но командир заболел. Пойдемте, я покажу вам ваших немцев.

Они прошли в первый корпус. При их появлении немцы поднимались со своих мест и дружно здоровались по-русски.

– Здравствуйте, здравствуйте, – отвечал Лаптев, а Вольф только слегка наклонял голову. – Вот ваш новый командир. Вебер, покажите все лейтенанту.

Вебер повел Вольфа по комнатам. Тот ничем не выдал своего знания немецкого языка и задавал вопросы только по-русски.

– Пожалуйста, прошу идти в моя комната, – пригласил Вебер.

Вольф прошел в комнату старосты и, удостоверившись, что на стуле нет пыли, сел, аккуратно подтянув на коленях брюки. Разглядывая записи Вебера в ротном журнале, спросил: