Неопалимая
Шрифт:
Глава пять
Я сгорала от лихорадки. Была разделена на две половины, и обе пытались поглотить друг друга. Я ворочалась в мокрых от пота простынях, видя над собой искаженные лица монахинь, а мое тело снова и снова удерживали их сковывающие руки. Молитвы жалили уши; ладан жег легкие, словно яд. Мне открывали рот, чтобы влить в горло горький сироп. После этого тело мое успокаивалось, и мысли странно метались взад и вперед.
Я любила монахинь, но в то же время презирала их. Было что-то ужасное в том, чтобы оказаться их пленницей. Они заперли бы меня в темном ящике и оставили там навсегда. Иногда они даже молились о милости Госпожи, пока этим занимались. Жалкие
– Я сделаю все, – стонала я вслух. – Пожалуйста…
Надо мной нависло лицо сестры Айрис. На лбу у нее был порез, что заставило меня вспомнить об осколках стекла, летящих в воздухе. Как давно это произошло? Порез уже затянулся и начал заживать.
– Я знаю, Артемизия, – сказала она, убирая с моего лица потную прядь волос. – Оставайся сильной. Помощь уже в пути.
Часть меня яростно цеплялась за эти слова, а другая думала о том, как бы укусить монашку за руку. Она ушла, прежде чем я успела принять решение. Вскоре мне дали еще сиропа, и больше мне уже ни о чем не нужно было думать.
Пока внутри бушевала битва, время потеряло свое значение. Иногда мир был темным. Иногда светлым. Но в конце концов я заметила кое-что иное: ощущение движения, толчки и дрожь, моя голова качалась на мягкой поверхности, слишком плоской, чтобы быть подушкой. В ушах стучали копыта лошадей, а пространство вокруг издавало легкие скрипы дерева, металла и кожи, подпрыгивая и толкаясь.
Горячий, удушливый воздух. Это не могла быть телега. Карета? Я попыталась сосредоточиться, но мысли ускользали при попытке их ухватить, зыбкие и неуловимые. Вкус сиропа все еще ощущался на языке, но я уже уплывала прочь.
Позже меня разбудили крики.
Сознание возвращалось медленной струйкой ощущений, каждое из которых было более неприятным, чем предыдущее. Голова раскалывалась. Кожа была сальной и зудела под рясой. Теперь карета ехала медленнее, чем раньше, тошнотворно натыкаясь на каждую кочку и камень на дороге. Я моргала до тех пор, пока не увидела перед собой нечто из темной, потрескавшейся кожи. Пахло затхлостью и ладаном. Вместе с этим ощущался другой, более слабый запах, напоминающий вонь старого мяса вперемешку с грязными монетами. Кровь.
На коже виднелись четыре длинные прорези, будто кто-то провел по ней ногтями.
– Не подходить! – приказал мужской голос. – Очистить дорогу!
Я полностью очнулась, сердце заколотилось. Этот голос был мне знаком. Когда я приподнялась, раздался тяжелый металлический звон, и мои запястья дернулись, встретив сопротивление. Взглянув вниз, обнаружила на них железные кандалы, испещренные выгравированными священными символами. Прикрепленная к ним цепь с мощными звеньями лежала у меня в ногах. Я была в карете, но не в обычной. Изнутри она выглядела как исповедальная кабинка. Высокие узкие стены облицованы потускневшим металлом с тиснением, создававшим впечатление витиеватой лепнины, а единственное арочное окно слева от меня закрыто перфорированной перегородкой, сквозь которую проникал мрачный красный свет. Дверь на противоположной стороне кареты была заперта. Провисшая часть цепи вела к лебедке, утопленной в середине пола. Насколько я могла догадаться, цепь можно было затянуть, чтобы удержать меня.
Я знала, что это такое. Дормез – карета, которая была распространена более века назад и предназначалась для перевозки одержимых; обычно их использовали для самых опасных случаев, когда для проведения обряда экзорцизма требовалось участие Божественной. Я знала о дормезах только потому, что видела иллюстрации в книгах скриптория. И не предполагала, что они еще существуют.
Должно быть, Восставший
все еще находился во мне, даже несмотря на то что я его не чувствовала. Вероятно, это дормез загнал его в укрытие.Я вдыхала и выдыхала раскаленный воздух, борясь с тошнотой, вызванной беспрестанным движением повозки. Легче стало только когда подтянулась к окну и выглянула сквозь решетку. И едва не отшатнулась назад, увидев снаружи толпу – десятки, сотни людей, все они стояли вдоль обочины и напряженно глазели. Лица их были покрыты пылью долгой дороги и искажены страхом.
Спустя мгновение, поняв, что они не могут различить меня за перегородкой, я немного расслабилась. Они таращились лишь на проезжающий мимо дормез. Но облегчение не продлилось долго: я наткнулась взглядом на потухшие от голода глаза детей, грязь, покрывающую колеса груженных сверх меры повозок, мертвого мула, что лежал в канаве, облепленный мухами. За перегородкой клубился дым, струившийся из курильниц для благовоний, закрепленных на крыше кареты. Заходящее солнце озаряло его розовым светом и окрашивало толпу, отбрасывающую длинные тени на изрезанное колеями поле, в зловещие багряные оттенки.
Пока я смотрела, мое внимание привлекла одна женщина из толпы. Она прижала к себе ребенка и перекрестилась. На ее руке ярко выделялась темная метка скверны.
Эти люди, должно быть, бежали из своих домов, что означало, мы проезжаем через Ройшал. Я слышала истории о том, как семьи покидали свои деревни, спасаясь от духов и одержимых солдат, но сколько бы времени ни прошло с момента нападения на Наймс, ситуация явно ухудшилась.
Подняв один из тяжелых браслетов, я задрала рукав. Раны, оставленные освященной сталью моего кинжала, зажили, превратившись в бледные розоватые полосы. Я пробыла в беспамятстве по меньшей мере неделю.
– Очистить дорогу! – снова раздался голос. – Дайте нам проехать, властью Ее Святейшества Божественной!
Я сдвигалась до тех пор, пока в поле зрения не появился владелец голоса, восседающий перед дормезом на великолепном сером жеребце. На его черных одеждах не виднелось ни следа грязи.
Лица, обращенные в его сторону, выражали одновременно и страх, и отчаянную надежду. Мое внимание привлек мужчина, спорящий со своей семьей. Мысленно я умоляла его не совершать того, что он собирался сделать, но он выскочил на дорогу и побежал трусцой, стараясь не отставать от жеребца. На фоне сурового великолепия всадника крестьянин выглядел грязно и неопрятно.
– Пожалуйста, Ваша Светлость, нас изгнали из наших домов и развернули на мосту в Бонсанте…
Высокая золотоволосая фигура медленно повернулась и взглянула на него сверху вниз, пока тот бессвязно продолжал говорить, не подозревая о нависшей опасности.
– Мы держим путь на север. Ходят слухи о святой в Наймсе. Говорят, в бою она использовала реликвию святой Евгении и одолела целый легион духов… И что у нее есть шрамы, что мы узнаем ее по шрамам. Прошу вас, скажите, это правда?
Вместо ответа всадник сделал едва заметный жест. Мужчина упал на колени, словно сраженный топором. В толпе кто-то закричал. Когда дормез подъехал ближе, я увидела, что лицо мужчины исказилось от мучительного чувства вины, а сам он беспомощно цепляется за булыжники на дороге.
– Простите меня, – всхлипывал он снова и снова, пока повозка с грохотом проезжала мимо, обдавая его грязью из-под колес.
С тех пор, как я видела его в последний раз, священник изменился. Бледное, властное лицо застыло холодной твердостью мрамора, а под глазами залегли черные тени синяков. Он держался в седле прямо и неподвижно, словно боясь потревожить рану, скрытую под одеждой. На шее на цепи висела реликвия святой Евгении, опалы реликвария неистово сверкали в свете угасающего дня.