Нет имени тебе…

– Что за непотребство вы говорите в праздник! – возмутилась Серафима и глянула на меня волком, потому что я хихикнула вслед за доктором.

– В Троицу нельзя ссориться и ругаться, – тихонько вякнула Анелька, но Серафима и на нее шикнула, а когда доктор ушел, сварливо заметила:

– Афанасий Андреич, как разбогател, так стал совсем невозможен. Только откуда его богатство? На пиявках сильно не разживешься.

– Вы прекрасно знаете, откуда, – сердито сказала Зинаида. – Дядюшкино наследство!

– Ни про какого дядюшку мы раньше не слыхали!

– Афанасий Андреич и сам не слыхал.

– Так какое же это должно быть наследство, чтоб дом такой отгрохать с расписным потолком, конюшни, занавески с золотой бахромой? Погоди, он еще и женится. – Серафима прямо слюной брызгала от злости.

– А коли женится, так и слава богу! – совсем рассердилась Зинаида. – Он еще не старик.

Доктор в бакулаевском доме не был чужим. Его отцу, денщику, генерал Бакулаев был обязан жизнью. Не знаю, как денщик спас генерала, но сам он погиб, а генерал не оставил своим попечением вдову и сына Афанасия, а когда вдова скончалась, продолжал заботиться о сыне и выучил его. Доктор Нус окончил Медико-хирургическую академию, бывал на фронтах, а теперь занимался частной практикой и, судя по всему, очень успешно. Мать Зинаиды любила его и привечала, она и умерла у него на руках. Так что, возможно, для Зинаиды он был ближе и родственнее, чем тетка.

– Маменька порадовалась бы, как идут его дела, – сказала Зинаида.

Все разошлись по своим углам, одна Анелька сидела с печальным видом на подоконнике в гостиной.

– Скучно здесь, – пожаловалась она. – Дома мы на Троицу венки заплетали. А если поссоришься, через венок нужно поцеловаться. А еще гадали: венки по речке пускали. У меня венок никогда не тонул, но и не плыл, к берегу приставал. Но я тогда дитем была, замуж не спешила.

– Ты теперь спешишь? Зачем?

– Чтобы весело было. Буду ездить на гулянья. Вот сегодня все гуляют, в Екатерингофе оркестры, воздушные шары с бенгальскими огнями, а у нас тоска смертная. Выйду замуж, буду веселиться.

– Замуж выходят не для гуляний.

– И для них тоже. Я бы хотела, как у Колтунчиков, у них на вечеринки зовут студента на фисгармонии играть. Я много плачу, а хочу смеяться, смеяться, смеяться и танцевать до упаду.

– Семейная жизнь состоит не из веселья. Придется о муже заботиться.

– Слуги-то на что?

– А дети пойдут?

– Что дети? Я детей люблю.

Наш разговор прервала Зинаида, потащила меня к себе в комнату и заперла дверь, чтобы заняться почтой. Я сказала, что Анелька совсем глупенькая и рассуждает как ребенок. Неужели кто-то возьмет ее замуж? Зинаида говорит – возьмут, и тем охотнее, чем основательнее будет приданое. Не знаю, во что Анелька станет Зинаиде в денежном отношении, а наволочки с кружевными прошвами она шьет и скатерти вышивает белой гладью по белому, готовится к неизбежному. Мне кажется, что она не очень хочет, чтобы Анелька замуж выходила, боится остаться одна.

Из-за праздничной суеты мы еще не написали ответ на письмо, полученное утром. Вот это письмо:

«Догорает лампада. Как тиха нынешняя ночь. Спасибо Вам за содержательное письмо (Ваше выражение!) и чудесный, анатомически точный рисунок вороны. Какое верное и легкое у Вас перо. Размечтался о том, какие прекрасные рисунки Вы могли бы сделать к моему «птичьему» атласу. Вам обязательно нужно вернуться к рисованию и не откладывать это в долгий ящик. Вы бы очень меня порадовали, если бы сделали свой портрет. Не откажите в этом, великодушная Муза! Меня разутешил Ваш интерес к жизни ворон и склонность к наблюдениям. Описание гнезда – блестящее! Вы спрашиваете, могли ли родители унести птенцов перед ураганом? Предчувствовать ураган – могли, а птенцов унести – нет. Птенцы, я полагаю, сами вылетели, способность летать появляется у них с трех недель. А я сейчас постараюсь ответить на Ваш вопрос о том, где я родился и как попал за границу.

Увидел я свет в бабушкином имении, в сельце Покровском, расположенном в двадцати верстах от Твери. Матери я не знал, она скончалась в родах. Родитель мой, капитан в отставке, Василий Дмитриевич Бахтурин, служил управляющим у князя Арепьева, человека очень богатого, обладавшего землями и винными заводами в средней и в южной стороне России. Сам князь проживал за границей, а отец мой вел все его дела; к нему, в Петербург, стекались отчеты из разных мест от тамошних управляющих, и сам он часто бывал с проверками в разъездах. Так что первоначальное мое воспитание было поручено бабушке, женщине преклонных лет и слабого здоровья, и няне, простой деревенской женщине. До шести лет я рос на свободе и усвоил многие хозяйственные приемы: знал, как пашут, косят, как варенье варят, мог бы и лошадь запрячь, если б росту и сил хватало. Все домашние животные занимали меня чрезвычайно, я сам кормил кроликов и голубей, живших у нас на чердаке. В комнатах держали птиц – варакушек, ольшанок, зарянок, которые часто вылетали из клеток и курсировали по комнатам, даже на двор вылетали, но к кормежке возвращались домой. Смерть бабушки прервала мое вольное житье, и оказался я в Петербурге, с отцом и дедом. Отец, человек чести и долга, управлявший большим и сложным хозяйством, не имел ни малейшего понятия, как управляться с ребенком. Он был чрезвычайно добр ко мне, но один мой вид приводил его в замешательство. Другом и наставником стал для меня дед, Дмитрий Митрофанович Бахтурин, человек веселонравный и очень любивший меня. У него я учился по-французски и немецки, я очень быстро усваивал языки, хотя в дальнейшем выяснилось, что ни один француз или немец не может понять меня, а я их. От деда я услыхал о дальних странах, океанах, тропических островах, разных народах, о птицах и зверях, которых увидеть можно было только в книжках. Потом я понял, что многие его повествования были совершенными фантазиями, иной раз доведенными до крайних нелепостей, однако это не только не вредило, а разжигало интерес к географии, истории и зоологии, наклонность к последней уже тогда открылась во мне. Дед же пристрастил меня к чтению книг, самые новые из которых принадлежали екатерининским временам. Мой незабвенный дед не утерял в старости живость и армейскую выправку. Он обладал дивным, кротким и одновременно детски озорным и заговорщицким выражением блекло-голубых глаз, словно говорящих: «А я знаю что-то особенное!» Он имел разные чудачества и приверженность к Бахусу, которую ребячески скрывал, уверяя, будто пьет декохты от желудка. Воспоминание о деде рождает в моей душе трогательное чувство, которое делает меня бодрее, добрее и веселее.

Я не собирался писать мемуары, а всего лишь хотел рассказать начало моего пути, но люди и события, давно миновавшие, обступили меня, подошли столь близко, что кажется, услышал я голоса родных, шаркающую походку деда и увидел его чудесные глаза, глаза старого ребенка. Это Вы разбудили ушедшее; никому до сих пор я об этом не рассказывал, потому что ни у кого сии незначительные события и чужие люди интереса не вызвали бы, да никто меня об этом за всю мою сознательную жизнь и не спрашивал. Вот и думаю я, что, возможно, обманулся, откликнувшись на Ваш интерес, проявленный из вежливости, и напрасно утомляю Вас байками о скучном прошлом, быть может, Вы даже ругаете болтуна, читая пространные излияния. Однако для меня эта ночь оказалась неожиданно счастливой, словно повернуло время вспять. Спасибо Вам и простите. В следующем письме я постараюсь очень кратко изложить свою историю, чтобы не испытывать Ваше терпение, а сейчас прощайте. С большим нетерпением жду Ваш портрет, если Вы не сочтете просьбу мою чрезмерной».

– Хотелось бы посмотреть, какой он, Дмитрий Васильевич, – мечтательно произнесла Зинаида. – А что будем делать с портретом?

– Рисовать.

Портрет я рисовала долго. Все это время, как часто бывает, когда мы с Зинаидой запираемся и пишем письма, за дверью слышались шаги. Неймется старухе. А портрет получился похожим на меня, как отметила Зинаида. Если честно, я этого добивалась.

– Пусть так, – сказала я. – Не все ли равно на кого похожа мифическая Муза?

«Мой искренний друг Дмитрий! – начала я диктовать, а Зинаида писать. – Не сомневайтесь в том, что мне интересно читать Ваши письма, и вопрос о Вашей жизни я задала не из вежливости. Я ведь и сама сомневалась: не сочтете ли Вы его неуместным любопытством. Боюсь, это и в самом деле любопытство. Но не праздное, а дружеское. Нет ничего стыдного в том, что люди открыто говорят друг с другом о себе и делятся мыслями и чувствами.

Напрасно Вы считаете, что надоели мне. Ничего подобного. С нетерпением жду продолжения Вашей истории. Пишите же, пишите быстрее! И если признаете меня другом, буду счастлива. Надеюсь, это заявление не выглядит нескромно?

Ваш голубиный друг, Муза».

20

Стояла удивительно теплая, безветренная ночь, через открытое окно долетали далекие пьяные крики и пение. Наверное, не было десяти, когда я решительно поднялась, накинула шаль и вышла в сад. Бродила по густой, тронутой росой траве, среди одуванчиков, ждала соловья (похоже, они уже отпели!), пока не заметила, что в саду не одна. Среди деревьев маячила Серафима и звала: «Кися-кися-кися!» Я притаилась, а она скоро затихла и удалилась, видимо, дозвалась котищу и унесла к себе.

Стоял легкий туман, казалось, юная зелень дымится и вот-вот облаком оторвется от ветвей и взмоет в воздух. Молодая, пернатая зелень. И тут я подумала о Дмитрии и его замечательной науке, связанной с птицами и путешествиями. Хотелось бы хоть краем глаза взглянуть, какой он, мой корреспондент. Мой, а не наш, в мечтах я не собиралась делить его с Зинаидой. И вдруг я представила его как мужчину из моих снов.

Я узнаю его издалека. Он идет мне навстречу, ближе, ближе, и я различаю его черты… Он берет в ладони мое лицо и смотрит, смотрит… Я приникаю к его груди, обнимаю, перебираю пальцами волосы на затылке. Это мой мужчина, единственный. У нас будет все, как в сказке. Как в стихах Шагала. Суть этих стихов такова: я готов подхватить тебя на пути к небесам, я парю и все время ищу тебя. Где ты?

Я здесь. А ты где?

Шагал любил свою жену, как любят в сказках, а когда она умерла, женился еще раз. Что ж, у всякой сказки бывает конец, важно, чтобы сказка случилась…

Добрела почти до границы сада, отделенного глухим дощатым забором от параллельной улицы, и вдруг среди деревьев заметила мелькнувшую и исчезнувшую человеческую фигуру. Произошло это бесшумно и молниеносно, так что похоже было скорее на видение. Этот сад полон сюрпризов! Подойдя к тому месту, где прошмыгнула фигура, а точнее фигурка, потому что, если это был не призрак, то, скорее всего, мальчишка лет двенадцати, я осмотрела свежепримятую траву и забор, а в заборе доску, державшуюся только сверху, на большом гвозде. Доска ходила, как маятник, но, выглянув на улицу, я не застала даже мелькнувшей спины. В общем, этот тайный ход был удобен, чтобы попадать на другую улицу, не обходя квартал, правда, это не объясняло, что делал в саду мальчишка. Трава распрямлялась на глазах, и, оглядываясь вокруг, я отметила, что в дупле старой ивы что-то белеет. Это было письмо, и содержание его оказалось очень даже примечательным.