НеТемный
Шрифт:
— На Маюна-то рот не разевай, головорез! — рявкнул Виол, — Да у тебя вино ослиной мочой будет!
— Ты, хорлова падаль, столько жизней сгубил. Ты мою Тиару… — голос у Креоны сорвался, — Убью, мразь!
Не знаю, зачем этот Луша рассказывал мне свою душещипательную историю. Надеялся на жалость продавить?
Я повернулся и, подняв копьё, просто сунул его Креоне.
— Убей.
И тишина…
У носатого глаза чуть из орбит не вылезли, бард поперхнулся от неожиданности. А Креона едва выдавила, растерянно глядя на тяжёлое оружие в руках.
— Да я… я… Я за Тиару… — у неё
— Надо в Раздорожье его, — Виол сразу принял деловой вид, кивая своим словам, — И пусть всё расскажет. Судить его по законам Троецарии.
Носатый будто снова почуял слабость, и захихикал. Он верно всё рассчитал. Я — лиственник, убить не могу, поэтому-то я и упрашиваю других это сделать. А эти двое на деле оказались рохлями, и значит, сегодня работорговец останется жить.
Всё же до чего мерзкая душонка. И сын его в деревушке наверняка либо вымышленный, либо он о нём и вспомнил только сегодня.
— Что, кишка тонка убить-то, а, шлюха морозная?! — улыбаясь, бросил носатый Луша. Он уже думал, что теперь точно останется жив. Да ещё, наверное, размечтался, что мы его и вообще отпустим.
— Я ведь умоляла Моркату спасти нас… — Креона всхлипнула, заламывая руки, — Хморока просила.
Я сдержался, чтоб не усмехнуться. Да уж, глупцы, напридумывали себе тут богов, вот теперь и мучаются, не знают, кому молиться.
— Хмарока, — поправил бард, — Да кого они спасут, эти ваши северные Хмарок и Морката? Тьма да холод…
Я заинтересованно покосился на Виола, услышав про Тьму. А колдунья даже не среагировала, продолжая свою исповедь.
— Так я даже Древо твоё молила, святоша… — она прищурилась, словно принимая какое-то решение, и твёрдо кивнула, — Это мне в наказание, что забыла о Моркате.
Я вздохнул. Ну всё, пошло дерьмо самобичевания.
А носатый, хитро улыбнувшись, подмигнул мне, а потом поднял разукрашенную кровью рожу к небу и чуть ли не пропел:
— О, Святое Древо, молю тебя, ну прости ты меня. Всё я понял, и хочу начать жизнь новую. Ах, каким же негодяем я был… Но всё-всё понял! Молю тебя, освободи меня, Лиственный Свет!
Виол с Креоной испуганно покосились на меня. Они что, реально думают, я куплюсь на этот цирк? Ох, и глупцы мне достались.
Я встал, схватил Креону, рывком поднял её. Рубаха снова съехала, обнажив одну её грудь, и носатый довольно хрюкнул:
— А у тебя-то побольше будут, чем у этой твоей… — и, заметив мой взгляд, снова завыл, — О, Древушко милостивое, дай мне шанс. Вино первое же назову в твою честь… и в честь Малуша, самого милосердного лиственника, святого праведника безгрешного!
Какая радость, что молитва у него неискренняя. Ну, что ж, будет тебе новая жизнь. Адепты Ордена Света, кстати, даже говорили, что на том свете тоже есть виноградники.
Я, улыбаясь, всё же сунул копьё в руки колдунье, направил наконечник к горлу пленного. Тот замер, а сама Креона, побледнев как моль, замотала головой:
— Нет, нет, нет… Я не могу, я же не… Его будут судить! Он сгниёт в тюрьме.
— Просто держи, тупица, чтоб он не сбежал, — спокойно ответил я, — Ясно?
Та расслабленно кивнула, я поправил наконечник. Остриё надавило на горло носатому, тот
вжался в колесо.— Ты, серебрянка, — зло выдавил он, — Осторожнее! Чумной тебя достанет, слышишь?
Виол тоже заметно успокоился, уже не был таким зелёным, и подобрался поближе к колдунье.
Я обошёл Креону со спины, хотел ободряюще похлопать по плечу. Хотя нет, есть у меня идея получше.
— Значит, нам надо в Солебрег, — я упёр руки в бока, осматривая растерзанный караван, — Только вот лошадь бы найти.
В ужасной картине вокруг присутствовала пара лошадиных трупов, но мне они, конечно, не были нужны. Некромантия в этом мире пока что не была в моде, да и на самом деле с ней слишком много проблем. А днём она вообще бесполезна.
Вот как бы изловить тех коней, которым посчастливилось сбежать?
— Да, да, — затараторил наёмник, — В Солебрег вам надо. Дорогу покажу, я знаю короткую…
— А карта есть? — спросил я.
Глаза носатого лишь на миг соскользнули в сторону телеги, потом он отрицательно покачал головой. Постарался принять важный вид.
— Нет, по памяти ехали. Теперь только я знаю дорогу!
— Идиот, — вырвалось у Креоны, — Надо просто на тракт выйти восточный, и всё.
— Прекрасно, — улыбнувшись, я двинулся мимо неё. Схватил сидящего Виола под мышку, резко поднял и толкнул на Креону, — Помоги ей.
Ну, как легонько… Не рассчитал я сил, и тот, споткнувшись, налетел на колдунью и обнял за плечи в попытках устоять.
— Твою ж мать, громада!
— Ой! — Креона заметно нырнула вперёд.
Естественно, все их попытки поймать равновесие привели к сложению сил и поиску опоры. Колдунье же оставалась одна опора, и это было оружие в её руках…
Короткий предсмертный хрип, и носатого не стало. Колдунья стояла, так и не отпуская копьё, наконечник которого почти пронзил тому шею насквозь, и таращилась невидящим взглядом на дело рук своих.
— Какая досада, — я покачал головой, — Вы, двое, надо быть аккуратнее.
— Это же… — у барда отвалилась челюсть. Он, как и Креона, тоже уставился на убитого охранника, забыв, что наконец обнимает предмет своих желаний, — Это же…
Некоторое время я стоял, прислушиваясь к себе и к миру вокруг. Но небеса не разверзлись, моё сердце не остановилось, и Бездна мигом не утащила меня в преисподнюю.
— Случайность, — я кивнул, — Несоблюдение мер предосторожности.
Бард наконец очухался и, отскочив от Креоны, сел на подкосившихся ногах. Колдунья сразу отпустила копьё, словно оно было ядовитым, и тоже плюхнулась на пятую точку, уставившись на свои руки.
— Громада, это же ты…
— Ничего подобного, — я обошёл повозку, наклонился, поднял тугой кошель с монетами. Он вывалился из трещины между двумя досками в борте телеги.
Кто-то так и прятался в повозке, думая, что я его не слышу, но виду я пока не подавал. Может, одна из рабынь? Хуже всего, если она укушена, потому и сидит в тени, не нападает.
— Моркатова… я же… Моркатова… — причитала Креона, и я на миг подумал, что слишком жёстко обошёлся с ней.
Девочка оказалась совсем не приспособлена к боевой жизни. А впрочем, рано судить… Сейчас должен пойти её первый отходняк, а потом видно будет.