Невидимки
Шрифт:
– Стыдно! Позорно!
– кричал профессор.
– Возмущать темную, слепую массу!.. Позор, преступление!
– Не возмущая я!
– оправдывался батюшка.
– Крестный ход!
– кричал, не слушая его, Старчевский.
– Как на нечистую силу ополчились... Это позор, на всю Европу позор! И вы, человек образованный, хотели нас выгнать крестом! Машины портить... Это так вам не пройдет, я сообщу в губком!..
– Довольно, коллега!
– кричал с дрожек замерзший француз.
Профессор в сердцах плюнул и вскочил в дрожки; дернувшая лошадь обрызгала смущенного батюшку с ног до головы грязью.
Часу
Из мужиков кое-кто встал и снял шапки, а большинство провожало их злыми взглядами; кто же позубастее - то и насмешками вполголоса.
Разбрызгивая грязь, подскакала пара лошадей, и из коляски вышли начальник губмилиции, высокий угрюмый человек с бритым лицом, и ответственный секретарь Н-ского губкома тов. Филатов, знакомый лично Старчевскому, с которым весело поздоровался. Стряхивая комья грязи с плащей, приезжие вошли в совет. Придерживая болтавшийся на боку револьвер, подбежал кум Архипыч. Мужики столпились перед крыльцом.
Сначала говорил т. Филатов, говорил долго и пространно о пользе образования, о международном положении и буржуазии. Мужики вздыхали, обменивались цигарками и, видимо, были во всем согласны с оратором.
После него вышел высокий начальник милиции и сразу попал в точку, но время уже было упущено и мужики не хотели новых поисков "планиды". Едва он замолк, мужики разом загалдели; красные лица, заломленные шапки мгновенно смешались в общую кашу.
– Грех!.. Смертный!..
– неслось из толпы.
– Матушку-землю потрошить! Не пойдем!
Неизвестно чем бы все это кончилось, если бы на конце улицы не показался верховой. Подлетев на неоседланной лошади к сельсовету, он, еще не осаживая ее, уже крикнул на скаку только одно слово:
– Нашли!
Это слово, как удар грома, упало в толпу и водворило внезапное молчание. Старчевский покраснел, а один из американских корреспондентов без шапки, бегом пустился но улице. Толпа посыпалась вслед за ним.
Старчевский хотел было идти, но верховой заявил, что найденный болид уже везут сюда.
– Везут?
– в недоумении спросил профессор.
– Неужели он так мал?
Верховой показал размер болида руками. Старчевский недоуменно пожал плечами. В этот момент показалась подвода. Толпа бросилась встречать диво, упавшее с неба. Старики облегченно крестились.
– Слава-ти, господи, отмаялись!
– Разойдись, разойдись, мужички, - вежливо покрикивал развеселившийся Архипыч, - не напирай очень, предмет хрупкий.
– Антиресно ведь, кум, - отвечали, как полагается, мужички и расступались.
Старчевский и все ученые подошли к подводе, и профессор сдернул рогожу. Круглый, футом в диаметре, черным, весь в иле предмет лежал на подводе. Нашедших метеор обступила толпа, но Старчевский махнул им идти в совет. Ученый был серьезен и в каком-то ошеломлении. Двое мужиков, сгибаясь под тяжестью, осторожно внесли аэролит, и пока они его несли, вокруг него раздавались шутки и остроты.
– Глядите, товарищи! Степка целу землю несет!
– Держись, Степа!
Крепче руками за одну, ногами за другую, не упадешь.Толпа, довольная окончанием постылой работы, развеселилась.
Болид был положен на стол... Наступило молчание. Старчевский с минуту смотрел на этот черный безобразный предмет, великую цель их тяжелых трудов, и снял шапку,
– Товарищи, - сказал он тихо и задумчиво, - настал великий момент...
Все также сняли шапки и затаили дыхание. Профессора молча разделись и, засучив рукава, приступили к очистке болида от грязи.
– Странно, - произнес Осокин, - чувствуется металл...
– Осторожней, осторожней, - приговаривал немец.
Грязь комьями спадала с круглой, как шар, поверхности болида и раскладывалась на белой клеенке стола...
Корреспонденты что-то лихорадочно заносили в записные книжки...
– Ни малейшего намека на минерал... гм...
– произнес немец и скребнул ножом.
Старчевский становился все мрачнее и серьезнее.
– Это что?
– произнес он вдруг странным, сдержанным голосом, указывая на два круглых, правильных возвышения, словно от излома.
– Это что?
Осокин осторожно стер тряпкой грязь и наклонился. Один из корреспондентов поспешно налаживал кинематографический аппарат. Осокин что-то бормотал под нос.
– Что?
– спросил Старчевский.
– Пять пудов...
– сказал Осокин.
– Что - "пять пудов"?
– "Пять пудов" написано, - ответил тот и поднял глаза. В них бегали какие-то искорки, и сам он был красен, как рак.
Старчевский бесцеремонно повернул метеорит к свету. Щелкнул затвор, послышался треск, - великий момент был увековечен...
– Гиря!!
– крикнул Старчевский.
– Пятипудовая заводская гиря!! Олухи!!
Присутствующие, как оглушенные, разинули рты. В это время протолкался к столу мужичонка и с радостно расширенными глазами объявил:
– Батюшки! Да ведь это дяди Яхвана гиря-то! Прошлого лета робята с гати уронили... вишь ты, нашли!
И, высунувшись в окно, он крикнул:
– Дядя Яхван! Иди скорея! Товарищи твою гирю нашли!..
Все окаменели от неожиданности. Лондонские корреспонденты стояли молча. Немец-профессор от недоумения разинул рот так широко, как не разевал его, вероятно, никогда в жизни. Осокина одолел пароксизм гомерического веселья; ухватившись за живот руками, он корчился от хохота, а француз-профессор вторил ему визгливым фальцетом, как потерявшая голос дворняга.
Старчевский словно взбесился: сбросил гирю со стола, сбил с ног спешившего дядю Яфана, свалил злосчастный кинематографический аппарат и, как сумасшедший, вылетел из сельсовета.
Толпой овладел приступ безудержного веселья, и около совета началась "воинственная пляска диких" с гамом, свистом и визгом гармошки.
Прошло пять месяцев. Но Старчевский был не из тех, кто отступает от раз намеченной цели. Весной следующего года он снова появился в Глумилове в сопровождении новой экспедиции - подвод с машинами, разными приспособлениями и достаточным количеством живой рабочей силы. Но на этот раз, наученный горьким опытом, он избежал ошибок прошлого: работы по изысканию и извлечению болида инженеры производили втихомолку, не предавая гласности результата своих трудов.