Невидимый

Я пересчитывал волоски, оставшиеся на унылой лысине Феликса, изумлялся зеркальным шарам огромных теткиных глаз, в которых отражались бокалы, цветы, яства, а главное — мы двое, роскошный образ жениха с невестой. Я наблюдал, как постепенно крушила и перемалывала Макса умная тоненькая Хеленка. Куда девался прежний хвастливый шут, насмешничавший, не закрывая рта? — Макс превратился в чинного юношу, он старался выглядеть солидно п вести благовоспитанную беседу. Маленькая Хеленка время от времени что-то шептала ему, и он моментально или убирал локти со стола, или замолкал на середине слишком громогласной фразы, когда он забывался и снова становился похож на прежнего, подлежащего укрощению Макса.

Донт, разумеется, сидел рядом с Тиной, Хурих возле тетушки, Фюрст подле Хайна. Фюрст уже не был похож на тощеногого туриста. Икры его прятались под безупречными черными брюками, серые бесстыжие глаза приобрели строгое выражение, по истасканному лицу разлилась благосклонная, поистине отеческая улыбка. Чаще всего слышалось слово «дети». Два старика, два старых друга растроганно беседовали о споем потомстве. Дети — это были мы четверо: Феликс, Макс, Соня и я. Я, правда, не очень-то подходил под этот разряд. Слишком уж могучим, слишком неудобным дитятей чувствовал я себя. Нет, я никак не подходил под это определение, хотя одним из четырех «детей» была моя жена. Сентиментальная опека папаши Хайна ничуть меня не радовала. Цыпленок вылупился из яйца. Научился сам отыскивать корм. Закукарекал, обнаружил, что он — петушок. И начал презирать старую квочку.

Поднялся Кунц, пошаркав под столом плоскостопыми ногами, многозначительно откашлялся.

— Многоуважаемые дамы и господа, — начал он, раскланиваясь во все стороны. — В этот весенний день, когда солнышко, пригревая, целует расцветающую природу, когда в рощах распевают пташки и легкий ветерок перебирает длинные косы ив, склонившихся над серебряными журчащими ручьями, в старом храме господнем обменялись обетом двое молодых людей, решивших, по миновании сладостного периода первой любви, посвятить друг другу всю жизнь, которую они готовы прожить в обоюдной, верной и самоотверженной заботе, в уважении и преданности друг другу. В этот день, столь прекрасный, столь возвышающий нас, я поднимаю этот бокал…

И он поднял бокал и продолжал молоть языком, причем бокал в его руке клонился то в одну, то в другую сторону, грозя облить своим содержимым то юбку Тины, то брюки Фюрста. А оратор декламировал трогательную речь об истлевшем сердце несчастной матери, не дождавшейся этого благословенного дня (слезы на глазах Тины и Хермины, которая всегда знала, что подобает случаю), затем — о нежной и ласковой заботе доброго, любящего отца, о прекрасном личике счастливой невестушки и о мужественной, твердой руке счастливого жениха. Конец речи ознаменовало громовое «ура» в честь новобрачных, и все бодро принялись за выпивку.

Хайн отвечал более трезво, но очень растроганно. Поддельное золото шафера воздействовало на него в точности так, как если бы было настоящим. Осмотрительный племянник не преминул вставить в свою речь и тетушку.

— Благословляя молодых, не забудем той, что способствовала их счастью. Задача матери легче, чем задача воспитательницы. Тем выше ее заслуга, если она выполняла эту задачу с любовью и самоотречением, равными материнским.

Разумеется, пили здоровье тетушки и кричали «браво» ее педагогическому искусству.

Хайн сел, гремя стулом и краснея от смущения, как всякий неопытный оратор. Соня прослезилась, по ее примеру пустила слезу и Хеленка, не желая отставать в этом общем припадке растроганности. После Хайна Донт прочитал шутливые стишки. Я хорошо их знал, он повторял их, вероятно, на всех свадьбах, на которых побывал, не исключая и собственной. После Донта папаша Фюрст повес что-то неясное, бессвязное и невразумительное — от имени всех скорбящих отцов мира.

В паузах между тостами Филип подливал пиво и вино, Кати носила из кухни блюдо за блюдом — после супа из куриных потрохов олений окорок, после оленины заливная форель, после форели компоты, после компотов куры, после кур пудинг из взбитых белков. Самым опытным из пирующих был, бесспорно, Фюрст — как истый гурман, он пробовал от всего понемножку; Донт уже рыгал, предоставляя Тине краснеть за него. Девицы шли дружно в ногу, ели как птички, подчеркивая свою воздушность; Макс, под строгим и ласковым взглядом своей маленькой воспитательницы, отказывался от вина, к которому вожделел, в то время как Феликс откровенно топил в алкоголе рыцарственную мировую скорбь — и до того уже дотопился, что под глазами у него набрякли фиолетовые мешки, а сами глаза, покрасневшие от неумеренного курения, лениво и тяжело ворочались под веками, выражая укор.

Разошедшийся Донт приволок граммофон, который нашел еще утром, но музыка успеха не имела. Феликс предложил было петь, но отец его после недолгого размышления, авторитетным тоном заявил, что пение следует отложить на вечер. В окно было видно, как у ворот толпятся зеваки, грязные лапки разных маленьких Швайцаров тянулись за подачкой. Чугунная решетка ворот была как бы переплетена целой выставкой лохмотьев.

В дверях столовой то и дело возникал Невидимый. Невидимый! Он один посреди всего этого праздничного антуража возвращал нашу мысль к будням. Невозможно было заставить его повязать специально приготовленный белый галстук или склонить к тому, чтобы он дал побрить себя и опрыскать одеколоном свою бледную плешь. На его животе остались следы сахарной пудры, осыпавшейся с украденных им булочек, брюки висели гармошкой. Только лицо его сияло торжеством. Невидимый был в восторге. Свадьба! Вот это развлечение! Речи, шум — сколько материала для будущих мечтаний! Собралось столько народу, и никто его не видит! Его изобретение! Его гениальность! И везде множество вкусной еды, ее можно хватать, и никто не видит!

Гостей, разумеется, проинструктировали. Все знали, как держаться с дядюшкой. Одна Хеленка умолкала, когда он входил, недоумевая — надо или не надо его бояться. Донт придумывал остроты насчет сумасшедшего и выдавал их, когда тот удалялся, однако остроты были неделикатны, они не нравились ни Хайну, ни Соне, ни тем более тетушке. По правде говоря, лучше всех вела себя в отношении Невидимого Хермина. Видно, дядя Кунц дал ей соответствующие указания, и она выполняла их просто виртуозно. Она попросту не видела сумасшедшего! Не видела, как он входил, как выходил… Кунц с удовлетворением наблюдал ее искусство. Вот ведь, девушка из провинции, а в светском самообладании показывает пример перепуганной пражской барышне!

Смеркалось. Наступил час, когда свет зажигать еще рано, а первые признаки надвигающегося вечера сообщают сидящим за столом некоторое уже утомление. Свадьба чем-то похожа на спектакль. Если утреннюю поездку в церковь и сцену венчания счесть первым актом, то можно сказать, что теперь только что окончилось второе действие. Третье начнется, когда щелкнут выключателем. Каждый уже придумывал про себя, какую программу он покажет при свете ламп.

Один Феликс не понял значения этого естественного антракта. Именно сейчас решил он произнести речь, с которой все медлил выступить. Он встал, и сначала было неясно, чего он, собственно, хочет. Хеленка даже отодвинулась со своим стулом, полагая, что Феликсу, с его переобремененным желудком, необходимо удалиться. Но он слабо махнул рукой и заговорил сдавленным тенорком, в академической, выспренней манере. Он бормотал что-то о супружестве как о понятии юридическом, о семье, краеугольном камне общества. Тут Кунцу пришла идея, что хотя бы одну торжественную речь должен послушать и старый Паржик, который предавался в кухне у Анны грубым радостям, обгладывая кости и осушая недопитые бутылки. Кати привела его, и Паржик скромно остановился у двери. Все время, пока Феликс, запинаясь, бормотал что-то, отыскивая на скатерти разрозненные слова и водя пальцем по незримой и путаной карте своей речи, лояльный сапожник довольствовался усердными кивками; но едва плешивый юнец кончил, Паржик дал выход своему восторгу. Он аплодировал, раскрыв беззубый рот, и моргал своими наивными глазками.

Паржику поднесли бокал, а он раскланивался, как резиновый, на все стороны, и полы пиджака его мотались, и он вытирал слезы красным носовым платком, и пожимал руки — и так добрался до нас с Соней; тут он сунул руку в глубокий задний карман своих брюк, стянутых ремнем, и вытащил чайную розу, выведенную им лично. То был первый распустившийся в этом году цветок, бесплодный и немножко помятый. Паржик дунул на розу, чтобы расправить лепестки, и подал новобрачной.

— Какой вы добрый, Паржик, большое спасибо! — воскликнула Соня, решившая радоваться сегодня всему, как оно и полагается в такой день. Отколов миртовую веточку с груди, она на то же место, той же булавкой пришпилила эту розу.

— Соня, этожелтая роза, — встревоженно шепнула тетка. — Не делай этого!

— Желтый цвет означает ревность, — вполголоса сообщила Хермина Хеленке в надежде завязать общение с ней.

А я подумал: нет, нет, не только ревность; желтое — цвет безумия! И вспомнилась мне некая алая роза… Алое — цвет любви.

— Давайте посумерничаем, — предложил Донт. — Я тут кое-что придумал, очень забавное, ну пожалуйста!

Он обращался к Хайну, который попросил Кати зажечь свет. Кати, улыбаясь, ждала у двери, что решит хозяин. Хайн медленно склонил голову — это означало согласие.